Александр Генис: «Культура нужна, чтобы отличить Брежнева от Бродского»

Сколько бы раз известный писатель Александр Генис не приезжал в Ригу и сколько бы не встречался с читателями, каждое свое выступление он начинает с признания в любви к любимому городу. Так было и на этот раз.

«Я люблю выступать в Риге, потому что нет для меня города важнее. Когда меня спрашивают в Америке, стал ли я американцем, я говорю: нет, я был рижанином, а стал нью-йоркцем, я житель городов, а не стран. Рига сделала из меня европейца. Хотя я об этом даже не знал. А сейчас я рад, что я здесь, что привез сюда сына и могу показать ему город, в котором вырос. В первый же день сын воскликнул: папа, как ты мог отсюда уехать?»

Свое выступление в смарт-клубе «Открытого города» Александр Генис назвал «Диаспора. Опыт Третьей волны. Заметки соучастника». Оно полностью опубликовано на портале freecity.lv. (https://www.freecity.lv/bestseller/269/). Сегодня мы публикуем ответы писателя на вопросы слушателей.
 

Россия – родина моего языка

Довлатов когда-то назвал себя этническим писателем, который живет за 4 тысячи километров от своего читателя. А вы себя считаете этническим писателем? И за сколько километров от вас живут ваши читатели?

У писателя одна задача -- написать то, что он задумал. И вот эти переговоры между тобой и тем автором, который сидит в тебе, занимают все мысли.

Если говорить о читателях, то они всегда меня удивляли. Для меня встреча с живым читателем как встреча с динозавром. В эмиграции мы все живем очень далеко от читателей. Сейчас, правда, ситуация несколько изменилась благодаря телевидению и бесконечным стримам. Во времена Довлатова такого не было. Но вы учтите, что верить Довлатову на 100% никогда нельзя. Я бы сказал, что и на 5% опасно. Хотя у него-то читатели как раз были.

Сергей жил в Квинсе, на улице, которая носит теперь его имя. Она так и называется, Сергей Довлатов Вэй. Он говорил: когда я иду по улице, то удивляюсь, когда меня узнают. Но когда меня не узнают, я удивляюсь еще больше. Так что он, конечно, не преувеличивал свою популярность. Но не в этом дело. Массовый читатель на русском языке, конечно, есть только в России.

До 2014-го года я регулярно ездил в Москву и встречался там с читателями. Меня поразило, что они все очень похожи. Я встречал практически одних и тех же людей в Москве, в Сан-Франциско, в Париже, в Тель-Авиве. И потом я понял: они похожи, потому что читают мои книги.

И все же… думать о читателях, это, по-моему, из эпохи советского литературоведения, когда писатели писали для народа. Я никогда не понимал, что это значит. Поэтому я придумал для себя такую формулу. Россия — это родина моего языка. Не больше и не меньше. Вот с этой осторожной формулой я и живу.
 

Мы все будем платить за Путина

У многих русских эмигрантов с началом войны в Украине возник комплекс русскости. Это как комплекс неполноценности. В Фейсбуке это выливается в дискуссию о коллективной вине. Кто-то ее признает, кто-то нет. Как с этим багажом живется русскому писателю в Америке?

Писателю всегда тяжело, где бы он ни жил, а русскому вдвойне. Поэтому, когда меня спрашивают, откуда я, всегда честно отвечаю: из Риги. Я против коллективной ответственности, против коллективной вины, хоть никто меня о ней не спрашивает. Но все равно на нас на всех лежит печать.

Я недавно написал книжку «Фашизмы», в которой собрал очерки и эссе о том, как мыслящий класс относился к фашизму в разных странах: в Японии, Испании, Италии, Германии, Австрии. И для меня было поразительно, как люди, даже образованные, легко обманывались. А потом -- как они за это расплачивались.

Ремарк описывал, как однажды в Нью-Йорке его спросили, откуда он приехал. И когда тот сказал, что из Германии, то собеседник заявил: я ненавижу немцев. И Ремарк ему ответил: я тоже.

Наша ситуация неразрешима. Мы все будем платить за Путина. Независимо от того, как мы живем и что мы делаем. С этим, по-моему, ничего сделать нельзя. Я несу этот крест, так же, как и все остальные.

Без чего нельзя в эмиграции

Вы причисляете себя к третьей волне эмиграции. А есть ли четвертая? Или это пока не волна, а волнушка?

Четвертая волна -- это те, кто называют себя релокантами. Она очень бойкая, развитая и перспективная. Многие говорят, что была еще волна в 90-е годы, но это экономическая эмиграция, а не политическая. Все просто. Первая волна бежала от Ленина, вторая от Сталина, третья от Брежнева, четвертая от Путина.

Четвертая волна во многом отличается от нашей. Мы для Запада были заложниками кремлевских старцев, которые мучили таких хороших людей, как Довлатов, Бродский, Барышников... Мы все были как бы жертвами коммунизма, которых стоило пожалеть.

А тут приезжает волна релокантов. Моя соседка спрашивает: почему они уехали из России? Я говорю: там же Путин правит, а он как Сталин. Она: а зачем же они его выбрали? Я: они его не выбирали. Она: а кто выбирал? Я: не знаю. И вот она меня все время спрашивает, а я ничего внятного не могу сказать. Понимаю, что выгляжу идиотом, но объяснить американке, что произошло в России, очень трудно.

Это похоже на Германию начала 1930-х годов, где была демократия, Веймарская республика… Но все ее ненавидели. И в Америке к немецким эмигрантам относились примерно так же, как сейчас к русским релокантам. Им говорили: вы же сами выбрали Гитлера, чего вы еще хотите? Поэтому, когда меня спрашивают про Россию, я отвечаю: не знаю.

Но что касается литературы четвертой волны, то это отдельная тема. Ведь русские, где бы они ни жили, кем бы ни являлись, всегда занимаются литературой, книгоизданием, прессой. И сейчас эта сфера развивается бешеным образом.

Мои новые книги издает в Риге издательство Георгия Урушадзе. Мы с ним заочно познакомились благодаря тому, что нас назначили иностранными агентами в один день. Можно сказать, молочные братья. Так вот, один Урушадзе за несколько лет выпустил в своем издательстве 300 книг! Можете себе такое представить? Как пирожки печет! Потому что это то, без чего нельзя жить в эмиграции -- черный хлеб, соленые огурцы и печатная продукция.

На сколько поколений, как вам кажется, в России хватит «материала» для релокантских волн?

Это будет зависеть от того, что произойдет в России. Мы-то думали, что третья волна завершила эмигрантский процесс.

Я 30 лет печатался в России, издал там три дюжины книг. И за все это время у меня была одна цензурная поправка. Мне сказали, что античность пишется теперь с прописной А. Больше никаких претензий ко мне не было. А теперь мои книги запретили….

Самое страшное в России то, что она не развивается, а пятится. Но я там уже был. Я хорошо учился. Был отличником. Почему я должен оставаться на второй год? Я не понимаю, за что меня наказали.
 

Почему Есенин не Бродский

В вашей с Петром Вайлем книге «Уроки чтения» есть такая фраза: Есенин не Бродский, Высоцкий не Окуджава, и одно не хуже другого. Поясните, что вы имели в виду?

Мы имели в виду, что есть популярная поэзия и есть непопулярная. Но не забывайте, что эта книга была написана 40 лет назад! Тогда Бродский казался малопонятным. Вот Есенин -- это песня, мы все знаем: «Ты жива еще, моя старушка…» Или Высоцкий… Эти поэты на слуху.

А Бродского, как тогда казалось, нормальный человек прочесть не сможет. Вы думаете, что вы читали Бродского? Читать Бродского нельзя, Бродского можно только перечитать. Я помню, как мы с женой, тоже филологом, как и я, читали его поэму «Колыбельная Трескового мыса». Она написана во время пребывания Бродского на мысе Кейп-Код (Тресковый мыс) в США.
Мы лежали на пляже Трескового мыса и на протяжении шести часов разбирали каждую строчку, каждую метафору. Безумно интересно читать произведение там, где оно было написано. Ну, например, у Бродского есть строка, где фонари на улицы сравниваются с пуговицами расстегнутой на груди рубашки. Что это за образ? Как он возник?

Дело в том, что в Провинстауне, городке на Кейп-коде, есть только одна улица и фонари на ней стоят с одной стороны. Как пуговицы на рубашке, понимаете? Если не знаешь этого, ты никогда не поймешь метафоры Бродского. Короче говоря, мы все это прочитали, поняли, что хотел сказать Бродский, и страшно обгорели под летним солнцем...

Когда мы писали «Уроки чтения», нам с Петей казалось, что Бродский поэт непонятный. И мы хотели сказать, что понятная поэзия и непонятная равноценны, что одна не хуже другой. Теперь я бы, конечно, поправил эту фразу, потому что Бродский, безусловно, стал популярным поэтом.

Вы, наверное, знаете, что Бродский и Евтушенко не ладили. Вернее, Евтушенко любил Бродского, но не взаимно, мягко говоря. А дело в том, что в то время Евтушенко был самым популярным поэтом в России. И Бродский, подсказывает мне мое гадкое чувство, думал, что тот занял его место. Ну, а сейчас, скажите, кто популярнее у русских читателей: Евтушенко или Бродский? Ответить легко, правда? Но кто тогда мог представить, что сложное со временем станет простым?

Я когда первый раз увидел «Андрея Рублева» Тарковского, подумал, какое сложное кино, как его понять. Это было в 70-е годы. Ну, а теперь, разве кажется кому-нибудь сложным Тарковский? Да нет, все понятно. Так же и с Бродским.

Что касается Высоцкого и Окуджавы, это совершенно другая история. Любопытно, кстати, что Бродский знал Высоцкого. Я сам слышал, как он рассказывал, что познакомился с Высоцким в Париже, как они там гуляли. Оба были не дураки выпить. Бродскому страшно нравились стихотворческие способности Высоцкого, его потрясающие рифмы.

Но я никогда не слышал, чтобы Бродский упоминал Окуджаву. Бродский либо упоминал поэтов, которые ему дороги, либо никогда их не упоминал. Но это не значит, что они ему не были важны. Это значит, что он не хотел стоять рядом.

Например, я уверен, что молодой Бродский оказался под сильным влиянием Маяковского, потому что Маяковский был проводником модернизма в русской поэзии. Но никогда Бродский не упоминал Маяковского. Я спросил об этом у Льва Лосева, который знает все о Бродском. Он подтвердил, что да, никогда не упоминал. Это значит, что Бродский либо ему завидовал, либо его ненавидел. Что может быть одно и то же.

Праздник для эмиграции

Правда, что Бродский получил Нобелевскую премию не за свои общепризнанные шедевры, а за произведения на английском языке?

Нобелевскую премию дают не за конкретное произведение, а за все сочинения автора. Бродский приехал на Запад состоявшимся поэтом. О нем знали. Во многом, кстати, благодаря Ахматовой. Первое, что он там заявил: я приехал на Запад прежде всего, чтобы встретиться с поэтом Уистеном Хью Оденом. Оден был его главным литературным кумиром.

Сразу после прибытия в Вену Бродский попросил своего американского издателя Карла Проффера разыскать Одена, и они встретились. А вскоре вместе приехали в Лондон на международный фестиваль поэтов. И сам Оден, который был королем английской поэзии, представил Бродского другим поэтам. Их связь была очень важной.

Но для Бродского поэзия на английском языке была и проблемной, он не верил, что стихи бывают без рифмы. Когда он вслух читал стихи, то спрашивал: вы хоть заметили, какие рифмы? Рифма всегда было предметом его гордости. А в английской поэзии рифмы давно уже не существовали, там только детские стихи могли быть рифмованными.

Бродский требовал, чтобы его переводили с сохранением рифмы, что было невозможно. Для него это было очень болезненно, поэтому он перешел на прозу и стал писать эссе на английском, чтобы сказать то, что хотел сказать в стихах. Его прозаическая книга называется Less Than One (Меньше единицы), у нее безумно сложный перевод, никто не смог сделать это адекватно.

В Америке были сигареты cс надписью “Less Than One”. (Имеется в виду, что там меньше одного грамма вредных смол, что ли). Однажды Довлатов принес такую пачку Бродскому, который курил, как сумасшедший, и сказал: курите хотя бы эти, они слабее. Так вот этот сборник получил премию американских издателей. Это жутко престижная премия, потому что ее присваивают профессионалы, люди, которые знают о литературе все. И Броский заплакал, когда ее получил. Для него это была самая высокая награда. Именно эта премия послужила причиной, поводом и отправной точкой получения Нобелевской премии.

Это был праздник для всей эмиграции. В тот день я первый раз в жизни пришел на работу в галстуке. Довлатов сказал: ты похож на секретаря комсомольской организации. С тех пор я галстуков не носил.

 

Как жить с нерешенными проблемами

Что вы думаете про нью-йоркские власти?

Вы имеете в виду Мамдани? Да ничего хорошего. Дело в том, что Мамдани молодой, а я старый. Я в Нью-Йорке живу 50 лет, а он меньше. Маргарит Тэтчер хорошо сказала про социалистов: они не знают, что рано или поздно чужие деньги кончаются.

Судя по вашей новой книжке «Амеррика», вы объездили всю страну. Можете сказать, куда катится Америка?

Мне странно читать в разных газетах или на разных сайтах, особенно часто на русских, заголовки: Америка заявила, Америка считает… Как Америка может что-либо считать, если одна половина Америки люто ненавидит другую и во всем с ней не согласна? И она всегда такой была.

Почему книга называется «Амеррика»? Это наш русский акцент, который неизбывно меняет наше отношение к Америке. Мы думаем, что Америка такая, Америка сякая, а она разная, и с этим ничего сделать нельзя. Весь этот кошмар, который сейчас мы переживаем с Трампом, выплескивается в нашу жизнь все время.

В Америке не было президента, которого бы все любили. Мне кажется, американцы относятся к президенту как к своему родственнику. И я для каждого из них придумал степень родства. Ну, например, Рейган был дедом нации, старший Буш -- ее отцом, младший Буш -- блудным сыном. Спрашиваю жену: кем по-твоему является Трамп? Она говорит: в семье не без урода.

То, что Америку раздирают на части, не значит, что она не способна с этим жить. Живет уже 250 лет. И когда мне говорят, какой ужас, Мамдани, Трамп… я говорю: если она пережила гражданскую войну, то переживет и это.

Америка все время двигается галсами, и в этом ее сила. Как я понял за полвека жизни в этой стране, а застал я уже седьмого президента, главный фокус Америки заключается в том, что демократия, политика, свобода… все эти понятия не решают проблемы, они помогают жить с неразрешимыми проблемами.

Назовите три ваших главных претензии к Трампу.

Первая -- Трамп врет пять раз в день. Это не я придумал, это газеты подсчитали. Трамп не способен решить ни одну проблему. Он стал президентом, потому что при Байдене началась инфляция. Сейчас инфляция в три раза выше, чем при Байдене. Это два. А третья, самая свежая, связана с Ираном. Вместо того, чтобы спасти нас от иранских аятол, он заключил с ними сделку, которая хуже, чем та, что была при Обаме. Достаточно? Вообще про Трампа я могу говорить весь вечер.

 

«Майн кампф» – это культура?

Когда мы говорим о культуре, то имеем в виду что-то хорошее, правда? Но ведь есть такие книги как «Майн кампф», такой фильм как «Триумф воли» или что-то подобное. Они тоже являются частью культуры. Хотя мы понимаем, что это что-то другое. Как отделить одно от другого? Что вы об этом думаете?

Культура -- это то, что стоит между нами и миром. Что мы поставили туда, то и стоит. И «Майн кампф» имеет такое же отношение к миру, как и все остальное. А вся наша жизнь -- это умение пользоваться культурой, различать оттенки культуры.

Когда я учился на филфаке ЛУ, главным писателем в СССР был Брежнев. Так вот культура нужна для того, чтобы понимать, что Брежнев -- это не писатель. Для того мы и растем, для того мы себя воспитываем, чтобы отличать Брежнева от Бродского.

Когда-то в Нью-Йорке был магазин «Четыре континента» на Пятой Авеню. Он занимал квартал и продавал русские книги с помощью советской власти. Им бесплатно привозили из СССР книги, которые они продавали нашим эмигрантам. Я туда ходил через день. И мне разрешили зайти в подвалы этого магазина. Я спустился туда с фонариком и увидел, что там лежал непроданный Ленин, Сталин, Фрунзе. Я никогда не знал, что Фрунзе был писателем. Но самое главное – там лежали тома в роскошных переплетах с именем Брежнева. Их даже крысы не ели.

 

Язык -- это судьба

Скажите, насколько важно для русскоязычных писателей, живущих на чужбине, ассимилироваться и стать частью американской литературы, у которой большие тиражи, которая сотрудничает с крупными издательствами? Есть ли вообще такая цель?

Я не думаю, что это вопрос выбора. Это вопрос судьбы. Писатели прикованы к своему языку. Я недавно писал эссе и мне понадобился эпиграф. Я нашел его у Жаботинского, одного из основателей еврейской идеологии в Израиле. Он сказал, что мы прикованы кандалами к родному языку, от него нам никуда не деться. Это и про меня можно сказать.

Язык — это судьба. И попытки перейти на английский для писателей, живущих в Америке, уникальны.

Например, Василий Аксёнов был главным западником нашей литературы. Его называли «штатником». Перед тем, как уехать, он перевёл на русский язык роман американского писателя Эдгара Лоуренса Доктороу «Рэгтайм» -- для того, чтобы лучше освоить английский. Хотя он прекрасно владел английским языком, много лет преподавал в университете Джорджа Мейсона. И он сделал одну вещь, которую никто не решался делать. Он написал роман на английском. Но выяснилось, что этот роман никому не нужен, и он перевёл его обратно на русский язык.

Есть другой пример. Гарри Штейнгарт -- очень успешный американский писатель, из эмигрантской среды, еще мальчиком уехал в Америку. Стал известным писателем. Его переводили на русский язык, но популярным он не стал. Как-то ни у кого не получается туда и обратно. Это очень сложное дело.

Конечно, каждый писатель мечтает о том, чтобы его переводили, печатали в стране проживания. Довлатов напечатал 10 рассказов в журнале «Нью-Йоркер». За каждый рассказ он получал денег больше, чем я за год работы. Но стал ли он американским писателем? Конечно, нет. Хотя Курт Воннегут ему написал: я воевал за эту страну, но меня не печатают в «Нью-Йоркере», а вас печатают.

А вот второе поколение писателей, например, мой сын, который написал книгу и напечатал её в Америке, -- это уже другая история.

В эмиграции нет поколений. В эмиграции есть волны. Почему мы не говорим «второе поколение эмигрантов»? Потому что их нет, дети эмигрантов переходят на другой язык, им естественно пользоваться языком своей новой родины, как родным.

Главное для писателя — решить проблему с самим собой, а не со страной или с читателем. Совпадение того, что ты хотел сделать, с тем, что получилось, с тем, что ты сделал, и есть главная награда для писателя.

Подготовила Татьяна Фаст, «Открытый город»