Король Лир и граф Глостер вышли в народ

Если латвийские политики только собираются создавать единую политическую нацию, то единая культурная нация в Латвии уже есть – это подтверждают полные театральные и концертные залы, очереди на кинопремьеры и выставки. Неоценимый вклад в этот процесс внесли два блестящих актера -- Гундарс Аболиньш (Jaunais Rīgas teātris) и Яков Рафальсон (Рижский русский театр имени М.Чехова). Незадолго до Рождества они выступили перед участниками смарт-клуба «Открытого города» и ответили на их вопросы. Вечер начался с поздравления Якова Рафальсона с высокой театральной наградой – премией «За жизненный вклад в искусство», врученной ему на Spēlmaņu nakts.

Музыка Паулса как кислород

Татьяна Фаст, модератор: Я бы пошла дальше и выдвинула вас обоих на Нобелевскую премию мира – за то, что спасаете наши души в это суровое время, работаете на взаимопонимание, на сближение людей и театров… Трудно представить, как бы мы пережили эти годы без театра, музыки, кино, встреч с любимыми актерами. В свою очередь, хочу спросить вас: а кому из латвийских деятелей вы сами присудили бы Нобелевскую премию мира? Кто в Латвии работает на мир?

Гундарс Аболиньш: спасибо, конечно, за такую оценку моего труда. Но я не вижу в Латвии кандидатов на Нобелевскую премию мира. Сейчас все премии, в том числе Нобелевская, стали политически мотивированными. Если я это чувствую, то мне уже эту премию не очень хочется. И вообще, я больше ценю теплые слова зрителей, их улыбки, рукопожатия. Когда люди подходят на улице, говорят: вы меня не знаете, но я хочу сказать вам «спасибо», -- это дороже любых наград и премий.

Яков Рафальсон: Согласен с этим абсолютно.
  Т.Ф.: Не спешите… Думаю, вы меня поддержите, если я назову имя Раймонда Паулса, которому через месяц исполнится 90 лет, и который, как всегда, собирается встретить свой юбилей на сцене. Разве это не человек мира?

Г.А.: Конечно, Паулс -- потрясающая фигура, пример самого высокого служения искусству.

Я.Р.: Когда Раймонда Паулса называют человеком мира, это не образное выражение. Его музыка действительно преодолевает границы без всяких виз. И действует на людей как кислород. Если бы я был Хемигуэем, я бы о нем, а не о Париже сказал: праздник, который всегда с тобой. Огромная радость находиться с ним рядом на одной сцене и чувствовать исходящую от него энергетику.

Благодаря Паулсу я запел! Когда он предложил мне спеть в одном спектакле, я ему признался: маэстро, мой голос надо записать на пластинку, а пластинку разбить. Он говорит: а ты не пой, ты говори в ритм музыки. И у меня получилось!

Позже он написал для меня две песни и подарил ноты с подписью: «Великому певцу Латвии Якову Рафальсону». Я ему сказал: маэстро, это не просто бумага, это документ, с которым я мог бы поступить в консерваторию или петь в опере. Но будьте спокойны, я им не воспользуюсь. Пусть украшает стену в моей квартире.

Но однажды меня все-таки пригласили выступить в опере. Я опешил. Режиссер предупредил: не волнуйтесь, петь не надо. Тогда я осмелел: если петь не надо, я не пойду. И побежал рассказывать маэстро. Он говорит: вот видишь, я открыл тебе дорогу на оперную сцену. И что вы думаете? Я действительно сыграл в «Летучей мыши», правда, не пел.

Г.А.: Мне Паулс такой бумаги не давал. Хотя вообще-то петь я умею. И не раз участвовал вместе с маэстро в больших концертах.

В опере тоже приходилось играть. Даже в двух. «Веселая вдова» и «Сон в летнюю ночь» на музыку Бриттена. Но обе роли были разговорные. Хотя у Бриттена надо было уложиться в ритм. Там и партия была, и ноты, но не было высот.

Хоккей театру не помеха

Т.Ф.: Гундарс, вы выросли в актерской семье, ваша мама, знаменитая детская актриса Вера Сингаевская была лучшим Карлсоном Латвии. Кроме того, она очень любила хоккей и команду «Динамо». Был ли у вас в детстве выбор – куда пойти – в хоккеисты или актеры? На чем настаивала мама?

Г.А.: Мама ни на чем не настаивала при моем выборе профессии. И отец тоже. Но с хоккеем я вырос. Дворца спорта тогда еще не было, мы ходили на стадион «Даугава», там был каток под открытым небом. По традиции того времени ТЮЗ, где работала мама, шефствовал над рижской хоккейной командой «Даугава». И мы этим пользовались.

Помню зиму 1964 года, страшный холод, мне 4-5 лет. На ногах фетровые валенки с молнией. Чтобы не отморозить ноги, их сначала заворачивали в газету, потом надевали шерстяные чулки, потом снова газета, и еще раз чулки. Сверху полушубок, шарф. Я был похож на пингвина. Вместе с другими детьми меня пустили на игру рижской «Даугавы» с саратовским «Кристаллом». Мы сидели на верхних трибунах, рядом с комментаторами. И орали до хрипоты, болея за наших. Но они тогда проиграли.

Летом мы играли в хоккей прямо в квартире. Обломками клюшек, которые сами чинили. Раздвигали мебель и гоняли по комнате теннисный мяч. А зимой во дворе расчищали площадку и каждый день бросали шайбу до темноты.

Позже, в студенческие годы, разбивались на команды, например, актеры против музыкантов, и тоже играли. Я даже дважды играл с женской хоккейной командой «Лайма». Это была самая приятная игра. Мы просто искали столкновения с противником. Конечно, применяли силовые приемы. И потом вместе с соперницами уходили отбывать штраф на скамейке.

Т.Ф.: В отличие от Гундарса, который, несмотря на любовь к хоккею, все-таки вырос на сцене, Яков Рафальсон, по образному выражению его друга режиссера Михаила Борисова, вырос в книжном шкафу. Если бы можно было, он бы оттуда не вылезал – так любит книги. Яков, как же вы попали в актеры?

Я.Р.: Книжный шкаф появился, когда я уже стал актером. На сцену я попал раньше. Неудобно признаваться, но я -- второгодник… Учился в школе ужасающе. Но однажды в пятом классе вышел на сцену читать стихи, и помню, как мне стало хорошо… Что-то я такое в себе почувствовал. А в седьмом классе учительница повела нас в театр, где набирали студию. Но с 18 лет. И меня вдруг взяли, хотя я был моложе 18-ти. Вот так я оказался в театре.

 

Минуты актерской славы

Т.Ф.: Гундарс, вы за свою жизнь сыграли массу ролей. Но вас до сих пор помнят в роли тетушки Сони из одноименной повести Татьяны Толстой, хотя после премьеры прошло почти 20 лет. Говорят, самое трудное перевоплотиться в персонаж противоположного пола. Сыграв женскую роль, вы стали лучше понимать женщин?

Г.А.: Честно говоря, женщин я до сих пор до конца не понял. Да, я надевал платье, парик, красил губы, выполнял женскую домашнюю работу. Но тут дело не в факте перевоплощения, а в попытке разгадать, из чего состояла душа этой немолодой и некрасивой женщины. Мы этот спектакль ставили как загадку разбитой тарелки, ты находишь несколько ее осколков и должен склеить, как бы это могло быть.

Однажды мы играли «Соню» в Чили, в Сантьяго. Там проходил международный фестиваль. Был январь, у них это лето, стояла страшная жара. Мы выступали в университетском театре на окраине города. Вдвоем с коллегой зашли перед спектаклем в зал посмотреть на зрителей. Видим, заходят вальяжные молодые люди, шумно усаживаются на свои места, и одна разбитная девушка с ухмылкой произносит: ну, посмотрим, что там такого нам привезли из Европы!

После спектакля мы с коллегой, разгоряченные, пошли в душ. И только вышли из него, обмотанные полотенцами, как слышим по коридору шаги, кто-то медленно идет к нам. Открывается дверь и входит… привидение. Женщина с размазанными следами черной туши на лице. Как во время Хэллуина. Медленно подходит ко мне, касается рукой щеки, и тихо уходит… Это была та самая девушка.

Я.Р.: У меня тоже была похожая минута славы… Мы играли «Пляску смерти» по Стринбергу в Москве. Полный зал, в основном театральная публика. На сцене бассейн с водой, который соорудил художник Андрис Фрейбергс. Мы с Лилитой Озолиней в резиновых сапогах в нем танцуем... И вот заканчивается спектакль, мы через бассейн идем на поклоны, потом возвращаемся в глубь сцены... И вдруг из зала к нам идет молодая женщина в белом платье, с букетами цветов, поднимается на сцену, проходит в туфлях через этот бассейн, вручает нам два букета, и в полной тишине, так же, по воде, уходит со сцены. Зал застыл. И только после того, как она спустилась, раздались аплодисменты.

Елена Матьякубова: Гундарс, вы играли Обломова в разных театрах и разных странах. Зависит ли от географии тот месседж, который вы посылаете зрителю?

Г.А.: Хороший вопрос. Знаете, идея самого повествования и то, что мы этим спектаклем хотим сказать, какие чувства разбудить у зрителя, -- неизменны. Но география все-таки имеет значение. Например, два спектакля мы играли в Петербурге, а это особый город для Обломова. Я ходил по улице Гороховой и думал, в каком же доме он мог жить? И театральный зритель тоже из этого города. Как играть в Петербурге Обломова на латышском языке? Это как приехали бы в Ригу артисты из Армении и показали «Дни портных в Силмачах»…

Мы играли «Обломова» и в других местах. Вроде бы режиссер ничего не меняет, у нас все тот же спектакль, но мы невольно вносим в него свои мысли, переживания, связанные с конкретной страной, городом, и зритель это чувствует.

Расскажу еще один случай про особенности географии. Однажды, когда я работал в Германии, в своей актерской компании рассказал анекдот про евреев. Источник сидит сейчас рядом со мной. Мы пили пиво после спектакля, и я решил всех посмешить. Смотрю, никто не смеется. Спрашиваю: я плохо рассказал? Вы не поняли? Нет, мы все поняли, но это же про евреев! Я говорю: да, но этот анекдот мне рассказал мой еврейский друг. А, если так, тогда можно. Мне простили.

Но вообще еврейская тема в Германии очень чувствительная. Там вообще много чувствительных тем. Мой педагог и друг Валентина Фреймане, которая много лет прожила в Германии, предупреждала меня: будь осторожен с немцами, они не воспринимают сказанную тобой мысль, они реагируют на твои слова. Поэтому легко попасть в конфликтную ситуацию.

 

Главное, чтобы зритель узнал

Т.Ф.: Для зрителей театр -- праздник, мы идем туда отдыхать. А для актеров – жесткая дисциплина, спорт, диета, трезвый образ жизни… Что для вас в этом наборе самое трудное?

Г.А.: Понимаете, для меня это не ограничения, это просто детали моего образа жизни. Ну да, мы не пьем алкоголь перед спектаклем и во время спектакля. Но в остальное время живем, как все. Хотя в прежние времена употребляли и до спектакля, и после, и во время, и иногда даже вместо. Были другие времена и другое отношение к театру. Тогда зритель многое прощал, и вспоминал как анекдоты, кто упал на сцене, а кто не вышел вовремя.

Но играть в трезвом состоянии доставляет намного больше удовольствия, это во-первых. Во-вторых, технически современные спектакли стали сложнее, ты все время должен быть в хорошей форме. Ну и вообще, сейчас другие традиции.

Что касается диеты, это личное дело каждого. Конечно, все следят за своей физической формой. Но это зависит от амплуа. Я занял амплуа такого актера, которого на сцене должно быть побольше. И я слежу, чтобы вес не убавился.

Ну, а если серьезно, то у каждого человека свой обмен веществ, своя комплекция. Я со своей годами боролся, но теперь я принял себя таким, какой я есть. Главное, чтобы зритель меня узнавал.

Отношения со спортом у меня, как у Черчилля. Он прожил долгую жизнь, курил, пил виски и в конце жизни сказал: «Своим долголетием я обязан спорту. Которым никогда не занимался». Но я занимался, был легкоатлетом, плавал, даже стрелял из лука. И до сих пор люблю кататься на лыжах. Хотя тут надо быть осторожным, это рискованный спорт.

Я.Р.: Я, наверное, слишком дисциплинированный, но не могу себе представить, как можно выйти на сцену и упасть.

Г.А.: А у меня такой опыт есть. Я его описал в программке к спектаклю «Падение вверх», где мы должны были рассказать свои истории про падение. Мне было 20 лет, я был студентом, играл в спектакле Dailes Teātris «Иосиф и его братья». Участвовал в эпизоде, где Иосифа бросают в яму. Была зима, в ожидании спектакля мы, студенты, сидели в гримерной и грелись коньячком. Ну, и однажды так разогрелись, что я вышел на сцену и чувствую -- меня качает. Товарищи меня подхватывают, доводят до ямы, куда я должен был упасть и осторожно в нее бросают.

Я упал, а там такая прохлада, что я мгновенно заснул. Проснулся от того, что кто-то меня будит. Оказалось, рабочий сцены. Страшный, как Квазимодо, с одним зубом. От испуга я тут же протрезвел. Вот такое было у меня падение.

Сергей НиколаЕвич: Хочу защитить Уинстона Черчилля. В молодые годы он был чемпионом по поло. И всегда хорошо играл в теннис. Так что он был достаточно спортивным человеком. Но вопрос у меня к Гундарсу о спектакле «Гоголь. Натюрморт», который был объявлен творческой неудачей и не вышел. Как вы оцениваете этот спектакль? И что переживает актер, когда спектакль уже состоялся, но на выпуске его закрывают?

Г.А.: Мы поняли, что спектакль не получился. И дело не в Чулпан, которая выучила текст на латышском языке и начала учить на украинском. И на русском, конечно. Там была очень сложная речь. Мы даже сделали свой перевод «Старосветских помещиков». Искали новую текстовую основу, учили и так, и этак. Потом по просьбе друзей Чулпан убрали украинский язык. Но как без него? А времени все меньше…

Мы понимали, что спектакль должен стать событием, поскольку это был первый выход Чулпан на латышском языке. А найти ключ нам не удавалось. И Алвис Херманис принял решение не выпускать посредственный спектакль. Я думаю, это было правильно.

Я в нем не участвовал, но там был занят весь актерский цвет нашего театра. Однако количество хороших актеров еще не гарантия удачного спектакля. Даже звучное имя режиссера не гарантия. Если нет алхимии, лучше признать поражение.

 

Незабываемый взгляд Смильгиса

Т.Ф: После открытия нового здания Jaunais Rīgas teātris с его стены исчез портрет классика латышской сцены Эдуарда Смильгиса, который висел в прежние годы. А на стене Dailes teātris он висит по сей день. Это что, разное отношение к традициям?

Г.А.: Вы понимаете, того здания, в котором Смильгис создавал Dailes teātris, в котором потом был ТЮЗ, а теперь Jaunais Rīgas teātris, больше нет. И никогда не будет. На этом месте построили новый театр. От предыдущего там остались два пролета лестницы и внешняя стена. Все остальное создано заново. Другие материалы, другая планировка, другая техника. Как будто все похоже на то, что было, но это все новое.

И руководитель театра другой. Он может принять чьи-то творческие принципы, но водружать над собой портрет другого режиссера не обязан, по-человечески это можно понять.
Каждый лидер театра хочет быть самим собой и никого не копировать.

Кстати, знаете, как появился этот знаменитый портрет Гунара Бинде? У Эдуарда Смильгиса была машина. Сначала «Победа», потом «Волга». Она стояла в подвальном гараже особняка, где он жил, сейчас там Союз театральных деятелей Латвии. Подъемников в гараже не было, только яма. И Смильгис в тот день в этой яме ремонтировал свою «Волгу». Фотограф Гунар Бинде зачем-то в тот день к нему приехал. И вдруг кто-то позвал Смильгиса, тот поднял голову из ямы, и Гунар Бинде поймал этот момент. Фотография стала легендарной. Теперь это история.

Возьми меня за руку

Т.Ф.: Вы оба играете на двух языках: латышском и русском. А Гундарс еще и на немецком. С какими трудностями вам при этом приходится сталкиваться?

Я.Р.: Впервые сыграть роль на латышском языке мне предложил драматург Лаурис Гундарс. Он меня спрашивает: ну, ты же знаешь латышский? Я помялся: ну, так... Он дал мне текст и пригласил на репетицию. Я пришел. Все разговаривают только на латышском языке. Я покрылся испариной и подумал, что я сумасшедший, потому что никогда их не догоню.

Лаурис мне говорит: если ты что-то не поймешь, возьми меня за руку. Я взял. И все репетицию не отпускал. Когда она закончилась, он спрашивает: ты что-то не понял? Я говорю: ну как тебе сказать… Ничего... Так ты не знаешь языка? Нет. И будешь играть? Да. Могу похвастаться, я первым выучил текст, и он меня не сдерживал. Я радовался общению с актерами, тому, что между нами возникают разряды, и у меня появился новый опыт.

Г.А.: У меня был период, когда я работал одновременно в трех театрах на трех разных языках. В Мюнхене на немецком, в Рижском русском театре – на русском, и у себя в JRT -- на латышском. Благодаря бывшему директору РРТ Эдуарду Цеховалу, который не поскупился на постановку, я жил в самолете и летал из Мюнхена в Ригу на репетиции. Могу честно сказать: такое можно совершить только раз в жизни.

Я.Р.: Мы тогда с Гундарсом вместе играли в «Короле Лире», который в нашем театре поставил режиссер Виестурс Кайриш. Я был Лиром, Гундарс – графом Глостером. Я получил огромное удовольствие от работы с ним. Когда ты с партнером на одной волне – это счастье.

Г.А.: Да, мы как-то легко нашли взаимопонимание. У наших героев схожие судьбы. Они боль друг друга, ошибки, безысходность ситуации понимали с полуслова. Мы сразу знали, что играем.

С тех пор прошло несколько лет, уже можно признаться: для своей роли Глостера я взял другой перевод. Виестурс Кайриш ставил Шекспира в переводе Бориса Пастернака. Мне казалось, что перевод Щепкиной-Куперник лучше, там смысл роли был мне более понятен и лучше, как говорят в театре, «лежал во рту». Кроме того, я немного вернул сокращенную часть текста, без которого, как мне казалось, роль теряла смысл. И выучил его за 2-3 недели.

Т.Ф.: Режиссер заметил подмену?

Г.А.: Когда человек увлекается концепцией, он многое не замечает…

Т.Ф.: Яков, а вы тексты под себя не переписывали, когда работали в латышских сериалах? Или доверяли автору?

Я.Р.: Доверял. При работе на другом языке всегда волнуешься больше. Но я был доволен собой, потому что знал текст очень хорошо.
  Нина Агишева: В свете рассказа о взаимоотношениях актеров с режиссерами хочу спросить Гундарса, как отнеслись актеры к тому, что в совершенно потрясающем спектакле «Черный лебедь» Алвис одел вас в балетные пачки и предложил танцевать. Какой была ваша первая реакция?

Г.А.: В какой-то момент мы поняли, что надо взять хореографа. Нам удалось договориться с Заной Тейкмане, бывшей солисткой латвийского балета. Она, имея старую крепкую школу за спиной, многому нас научила. Она придумывала, а мы реализовывали небольшие зарисовки с очень четкой хореографией. Каждый раз перед спектаклем у нас происходит разминка, мы репетируем танцы, в которых нужно точно выполнить все элементы. Просто покривляться тут не получится.

Передо мной стоял вопрос: как одеваться? Выход нашли: использовали плотное трико. Труднее выйти в пачках женщинам, которым чуть-чуть за восемнадцать. Но как-то мы и этот барьер переодели. Танцуем и получаем от этого удовольствие.

Понимаете, если ясна форма, если она оправдана, тогда легко. Если форма тебе навязывается, и ты не можешь найти внутреннюю логику, тогда ты мучаешься. Но если все сделано в едином ключе, то каждый настраивает себя на это, и тогда все органично.

P.S. Смарт-клуб «Открытого города» благодарит актеров Гундарса Аболиньша и Якова Рафальсона за участие в работе клуба.

Подготовила Татьяна Фаст