Литература и диаспора: опыт третьей волны. Заметки соучастника

1.

Когда Шкловскому однажды показывали музей ЧК, он заметил: “Я чувствую себя, как живая лиса в мастерской скорняка”. Нечто подобное я сам испытываю, ибо уже полвека живу на перекрестке русской улицы с Америкой. И литературная история Третьей волны - моя биография. Особенно потому, что в Третьей волне я был самым молодым литератором. Из-за этого мне пришлось писать на друзей, коллег и кумиров некрологи. В 25 лет, конечно, я об этом не думал. Литература Третьей волны тогда только начиналась, и мне посчастливилось видеть вблизи ее авторов — всех, кроме Солженицына.

Надо сказать, что сложнее всего нам было найти общий язык с первыми двумя волнами эмиграции. И это при том, что нас объединял общий литературный канон.

Эллины, жившие в сотнях враждовавших полисах, признавали своими говоривших по-гречески и молившихся олимпийским богам. Китайцами считались все, кто пользуется иероглифами. У русских, кем бы они ни были, таким универсальным критерием служила “святая”, как ее называл Томас Манн, литература. И если евреи собрали канон во время вавилонского пленения, боясь без Библии затеряться среди чужих народов, то у русских это происходило в эмиграции.

Только на свободе, в стороне от безумной цензуры и бездарных начальников, вся написанная на русском языке словесность могла сложиться в один литературный материк без границ, где по соседству жили Бунин с Набоковым и Пастернак с Мандельштамом. Третью волну, однако, на этот континент не брали, поэтому ей (нам) пришлось создавать свой архипелаг.

Приехав в Америку 1977, я почти сразу поступил на работу в старейшую (столетнюю!) газету “Новое русское слово”, редактором которой был Андрей Седых. Он сопровождал Бунина, когда тот ездил в Стокгольм за Нобелевской премией, и любил вспоминать других знакомых — Рахманинова, Шагала, Цветаеву. Зато нас он не замечал вовсе, считая Третью волну носителями уродливого советского новояза. У Бродского Седых не понимал ни слова, Довлатова называл “вертухаем”, а когда я спросил, нравятся ли ему фильмы Тарковского, зевая ответил, что после войны в “синема” не ходил.

Седых и его соратники верили, что связь между СССР и Россией такая же, как между Турцией и Византией — общая территория, но не культура. Преодолеть стену между эмигрантскими волнами так и не удалось, поэтому Третья волна быстро обзавелась своей словесностью и печатной базой.
  2.

Я знал, зачем уехал: чтобы делать то, чего мне не позволяли дома. Для всех пишущих именно таким был свой вариант американской мечты - переплет. Для тех, кто жил при тотальной цензуре, метафизическая цена книги была так высока, что свобода слова не знала конкурентов и была не средством, а конечной целью, преобразующей жизнь в праздник. И чем больше запретов выпадало на долю автора дома, тем с большим трепетом он относился к вольному книгопечатанию, живя в изгнании.

Литературной Третьей волне Запад представлялся бесперебойным печатным станком. Иначе и быть не могло, ибо писателей сюда привела общая эволюция. Все они были инвалидами застоя. Выросшие на куцых свободах хрущевской оттепели, в брежневское время авторы мучительно искали щели в гипсовом монолите власти. Их война с цензурой напоминала корриду.

— Публика, — объяснял Жванецкий, — хочет за свой рубль услышать, как со сцены прозвучит то, что каждый говорит про себя.

Сама цензура при этом представлялась диким быком, слепым и глухим в своей ярости. Слава доставалась тем, кто научился с цирковой ловкостью ее обходить. Это искусство довели до совершенства лучшие авторы застоя.

Одни, как Трифонов и Маканин, уходили в хитро сплетенную метафизику тусклой советской жизни. Другие, как Битов, обживали имперские окраины. Третьи обращались к истории, сочиняя свободолюбивые опусы в серии “Пламенные революционеры”. Четвертые, как Аркадий Белинков в своем шедевре “Юрий Тынянов”, занимались якобы литературоведением.

Понятно, что главным приемом такого письма служил перевод с русского языка на эзопов: говорим одно, понимаем другое, причем, не совсем ясно что. Сложным взаимоотношениям между автором и читателем Фазиль Искандер посвятил развернутую метафору.

“Так получилось, что вы должны все время находиться в одной камере с сумасшедшим. Он вообще-то буйный — и есть только один способ держать его в более или менее безопасном состоянии: это играть с ним в шахматы. Но тут есть своя тонкость. Если он проигрывает — он впадает в буйство. Но в то же время нельзя, чтоб он заметил, что вы ему поддаетесь, — от этого он тоже впадает в буйство. И вы все время должны балансировать на этой тонкой грани. И вот наступает момент вашего освобождения. Вы выходите из камеры… Теперь скажите: нужен кому-нибудь ваш опыт игры в шахматы с сумасшедшим?”

Ответ на заданный Искандером вопрос отечественная литература получила, когда стала зарубежной. До этого, однако, она должна была пройти еще два этапа.

Первый — самиздат, оказаться автором которого была большая честь, связанная с еще бóльшей опасностью для всех причастных. Что не останавливало самиздатских героев. Я лично знаю и безмерно уважаю даму, которая 200 (двести!) раз перепечатала на пишущей машинке “Собачье сердце”.

Следующий этап назывался “тамиздатом”. Мне не забыть, с каким сладким ужасом я в первый раз держал в руках изданную за границей книгу — “Лолиту”. Ее привезли в Ригу знакомые воздушные акробаты. Они кувыркались под куполом цирка, пока по манежу бродили голодные тигры (из украденного у них мяса артисты варили суп, чтобы не тратить валюту на еду). В клетки с хищниками не решались заглядывать даже советские таможенники, что позволяло циркачам провозить на родину бесцензурные издания — от “Плейбоя” до Набокова.

Но и тамиздат был промежуточной остановкой. Вслед за напечатанными на Западе книгами туда же отправлялись их авторы, чтобы создавать литературу Третьей волны: сперва в борьбе с цензурой, а потом без оглядки на нее.

  3.

Во времена брежневского застоя почти вся русская словесность сочинялась эмиграцией - внутренней или на Западе. Официальной литературой заправляли сытые зубры, вроде Егора Исаева, автора душещипательной поэмы “Убил охотник журавля”. Но они в счет не шли.

-- Вы жалуетесь, - говорил Довлатов, - что они нас не впускают в литературу, но мы бы их не пустили и в трамвай.

Со стороны литературный процесс напоминал спортивное состязание по перетягиванию каната. Чем больше тяжеловесов оказывалось на нашей стороне, тем меньше доставалось метрополии.

Литература Третьей волны в 70-е и ранние 80-е стремительно разрасталась за счет двух дюжин высланных и уехавших писателей. Вот, как выглядела очень короткая и субъективная (моя) хронология исхода.

1972 - Иосиф Бродский

1973 - Андрей Синявский
1973 - Юрий Милославский
1973 - Наум Коржавин

1974 - Александр Солженицын
1974 - Эдуард Лимонов
1974 - Владимир Максимов
1974 - Юрий Мамлеев
1974 - Вагрич Бахчанян

1975 - Саша Соколов
1975 - Виктор Некрасов
1975 - Владимир Марамзин

1976 - Лев Лосев
1976 - Анатолий Гладилин
1976 - Соломон Волков

1978 - Сергей Довлатов
1978 - Игорь и Марина Ефимовы
1978 - Борис Парамонов
1978 - Александр Зиновьев

1980 - Владимир Войнович

1983 - Георгий Владимов

Не сразу замеченная драма эмигрантской словесности заключалась в том, что лучшие книги ее звезд были написаны до эмиграции их авторов. Почти все шедевры новой словесности создавались на родине, хотя и были напечатаны за ее пределами. «Жизнь и необычайные приключения солдата Ивана Чонкина» В. Войновича, «Верный Руслан» Г. Владимова, «Николай Николаевич» и «Маскировка» Ю. Алешковского, «Прогулки с Пушкиным» и «В тени Гоголя» А. Синявского, рассказы В. Марамзина, Ю. Мамлеева, «Ожог» В. Аксенова, «Зияющие высоты» А. Зиновьева.

Многие писатели, такие как В. Аксенов и А. Гладилин, попали в эмиграцию в ореоле своей юношеской славы. Некоторых, как Сашу Соколова, признание настигло за границей. Важно, однако, что их шедевры писались еще дома.

В эмиграции все они продолжали активно и плодотворно работать, но, как правило, их написанные на Западе книги уступают прежним. Второй том «Чонкина» хуже первого, «Между собакой и волком» и «Палисандрия» не превзошли «Школы для дураков», многочисленные романы Алешковского мало что прибавили к успеху его первых повестей. То же можно сказать и о книгах Зиновьева, Аксенова, Гладилина и Максимова.

Для большей части писателей Третьей волны сама эмиграция не стала темой. За границей они продолжали начатое в России, отчего их новые книги теряли художественный напор, образную яркость, демонстрировали усталость языка и стиля.

Два главных исключения -- Солженицын и Бродский. Но они решили эту проблему диаметрально противоположным образом. Первый отказался считать себя эмигрантом, второй осмыслил свою позицию как метафизический вызов. Солженицын все западные годы провел в добровольном затворничестве, Бродский стал космополитом. Но обоих писателей нельзя причислить к Третьей волне. Солженицын ее не признавал. Бродский, напротив, был отзывчив, помогал другим писателям, участвовал в эмигрантских изданиях, выступал с чтениями. И все же статус мирового поэта, который, к тому же писал прозу по-английски, ставил его наособицу. Попросту говоря, Солженицын и Бродский были шире и глубже Третьей волны, поэтому и отношение к ней имеют лишь косвенное.

Собственно эмигрантская – не только написанная, но и зачатая за рубежом -- литература Третьей волны не так уж обильна. Среди ее наиболее заметных книг - американские опусы В. Аксенова «Остров Крым», «Скажи изюм», «В поисках грустного бэби», сборники стихов Льва Лосева «Тайный советник» и «Чудесный десант», антиутопия В. Войновича «Москва 2042», роман Э. Лимонова «Это я, Эдичка», проза начинавших в Израиле Ю. Милославского (роман «Укрепленные города») и М. Федотова, фантасмагорические романы «Крошка Цорес» и «Спокойной ночи» А. Синявского.

Богатый вклад в литературу Третьей волны внес нон-фикшн. В первую очередь -- эссеистика и литературоведение того же Синявского («Иван-дурак»), путевая проза В. Некрасова («Записки зеваки»), острые философские очерки и фельетоны Б. Парамонова (лучшие собраны в книге “Мои русские”), беседы «русского Эккермана» С. Волкова, выпустившего, среди прочих, важную книгу «Разговоры с Бродским».
В этом бесспорно не полном перечне можно упомянуть как свидетельство эпохи и репортаж из нее наш с Вайлем опус «Потерянный рай. Эмиграция: попытка автопортрета». Целью этой написанной в самом начале 80-х книги была фиксация самоощущения Третьей волны - ее специфики и уникальности. Об этом авторы написали в более позднем предисловии.

«Уникальность Третьей волны была в том, что мы несли с собой огромный советский опыт, незнакомый, по сути, первым двум волнам. Третья волна в отличие от Первой и Второй пересекала океан с надеждой найти в Новом Свете исправленный вариант Старого. Мы хотели найти в Америке свой идеал. Так и получилось, что ехали мы в одну страну, а приехали в другую, повторив ошибку Колумба, который попал в Америку в поисках Индии».
  4.

Набрав вес, эмиграция стихийно организовала литературную среду, восстанавливая в других формах ту, что была дома. Дефицит читателей компенсировало обилие писателей, которым хотелось либо иметь свой орган, либо примыкать к нему.

Отчасти печатный бум объяснялся тем, что Третью волну объединяла безусловная оппозиция к советской власти и разделяло все остальное. Противостояние режиму вовсе не означало единомыслия или даже солидарности. Напротив, продолжая и русскую, и советскую историю на чужой территории, литературная эмиграция привычно группировалась вокруг печатных органов, которые постоянно и горячо не полемизировали, а бранились друг с другом.

Многие именитые авторы привезли на Запад опыт ожесточенной журнальной войны. Идеологические распри между либеральным «Новым миром» и реакционным «Октябрем» были тогда еще свежи, поэтому естественным казалось и свободную литературную жизнь образовать вокруг периодики.

Несмотря на то, что в русском зарубежье были свои устоявшиеся журналы, такие, как «Грани» в Германии или «Новый журнал» в США, Третьей волне нужны были собственные органы. Сотрудничество с Первой и Второй волнами никак не налаживалось. Старую и новую эмиграцию разделяли не политика (в российском зарубежье все были антикоммунистами), а язык разных волн.

С тех пор ничего не изменилось. Язык изгнания по-прежнему представляет сложную проблему для всякого писателя за рубежом. Дело в том, что только наш собственный язык представляется нам правильным. Уже потому, что он избегает пришедших ему на смену крайностей. Среди них - варваризм неоправданных заимствований, краденые суффиксы (“улучшайзинг”) и свежеобразованные лексические калеки, за которые, как мне говорили эмигранты еще первой волны, убить мало.

Понимая, что язык не стоит на том месте, где мы его оставили, некоторые писатели, болезненнее других воспринимающие этот факт, пытались с помощью интернета восполнить дефицит своего русского. Поэту Лосеву, скажем, нравился глагол “крышуют”, Бродскому - “котлы швейцарские”. Получалось, честно говоря, неловко. Пользоваться чужим жаргоном - все равно что взрослым подражать подросткам. Школьником я видел, как старшие танцуют твист, и стараюсь этого не забыть, чтобы не стать на них похожим.

Значит ли все это, что вне России язык становится настолько другим, что устанавливает преграду между отечественным читателем и живущим вдали от него писателем? Пожалуй, нет.

Язык писателя в эмиграции чужое окружение меняет меньше, чем могло бы. Скорее - наоборот. Храня верность своим истокам, эмигрантская литература чаще страдает пуризмом, подозрительно относясь к постороннему влиянию. Окружающая среда определяет темы, подсказывает персонажей, подкидывает пейзаж и детали, но не задевает язык, который служит бастионом, защищающим от вторжения в родной словарь.

Столь мнительное отношение эмигрантских авторов к языку - скорее недостаток, чем заслуга. Эта фобия мешает русской литературе обзавестись новыми версиями, как это случилось с наследием распавшейся Британской империи. Во многих из ее бывших частей создавалась отдельная литература на своем английском языке.

Самый яркий пример подали мои любимые классики. Оскар Уайльд, Бернард Шоу, Йейтс, а тем более Джойс и Беккет, справедливо считаются не английскими, а ирландскими писателями. И это при том, что никто из них не знал гэльского языка.

Схожая судьба и у писателей с других окраин: Найпол из Тринидада, Дерек Уолкотт из Сент-Люсии, Салман Рушди из Индии и множество других выдающихся авторов, которые ведут диалог с английском языком на своих условиях.

В связи с этим возникает острый вопрос: как будут отличаться книги, написанные по-русски в Тель-Авиве, Нью-Йорке, в Париже? Пример киевского поэта Александра Кабанова, пишущего украинские стихи на русском языке, показывает, каким может быть будущее у такой модели развития литературы.
 5.

В условиях немногочисленной и разбросанной по разным странам читательской аудитории эмигрантская периодика могла существовать лишь на грани выживания, да и то недолго. Но именно этот вольный форум, кипящий идеями, спорами и просто склоками, послужил примеркой гласности и прологом к печатной революции перестройки. Третья волна первой опробовала соблазны и опасности свободы слова.

-- Эмиграция, - сказала мудрая Марья Васильевна Розанова, - капля крови, взятая на анализ.

Проверить это на практике нам пришлось в самом конце 80-х, когда вихрь гласности захватил Третью волну. Возвращение в русскую литературу ее изгнанной части происходило с комической поспешностью и беспорядком. Среди органов, в которых я тогда печатался, значилась газета «Советский цирк», где публиковались и эссе Синявского. Журнал «Литературная учеба» (sic!) выпустил номер с новым переводом Евангелия работы С. Аверинцева.

Оргия публикаций обрушилась на Третью волну и смяла ее. В одночасье исчез смысл существования эмигрантской культуры, которая считала себя резервуаром бесцензурной словесности и альтернативой несвободной литературе. Выход из тесного эмигрантского гетто к многомиллионной аудитории соотечественников ошеломил всех авторов. Пришла пора возвращения, о которой все мечтали, но которую никто, кроме того же Солженицына, не ждал. Собственно, только он и вернулся.

Другие либо не добрались до дома, как Бродский и Довлатов, либо, как Аксенов и Войнович, остановились на полпути, деля жизнь между Востоком и Западом. Но где бы ни жили авторы Третьей волны, книги они печатали там, где обитала основная масса их читателей – в России. Два русла отечественной словесности соединились – быстро, эффективно, но отнюдь не безболезненно.

Когда улеглась поднятая историей печатная буря, кумирами свободного поколения стали не Солженицын и Аксенов, а никуда не уезжавшие Пелевин и Сорокин.

Однако с возвращением свирепой цензуры в путинской России ситуация опять радикально изменилась. На наших глазах происходит очередной и решительный раздел отечественной словесности на независимую и разрешенную.

Я отлично помню, как работает эта модель. Уже вновь десятки журналов и издательств разных стран вернулись на свои посты. Только в Нью-Йорке открылось несколько новых книжных магазинов. Характерно, что первым делом они торгуют детской литературой, явно рассчитывая воспитать новое поколение русских читателей на свободе…

Все это, конечно, уже было, но история повторяется не совсем. Новый фактор в наших отношениях с цензурой заключается в том, что теперь все помнят время, когда ее не было. Отмена цензуры в 90-х — словно потеря невинности: радикальное, незабываемое и неотменимое событие.

Если историю Третьей волны завершили перестройка и гласность, то новая политическая реальность, заменившая наших эмигрантов своими релокантами, открывает и новый этап в жизни свободной культуры.

Пожалуй, для этого этапа и сегодня будет подходящим эпиграфом высказывание философа и эмигранта Георгия Федотова. В 1949-м году он писал:

"История совсем не подтверждает предполагаемого совпадения государства и национальной культуры. Очень часто культурное единство вовсе не вмещается в рамки общей государственности".

И дальше он замечает: мы привыкли думать, будто “национальная культура, как черепаха в панцире, нуждается в государственной охране”. Но часто и успешно наша литература, в отличие от черепахи, обходится без панциря державной защиты.

Эту мысль я как-то пытался донести до московского телевидения, которое приехало - разумеется до войны - на открытие улицы имени Довлатова в Квинсе.

-- Пример Довлатова, - заливался я, - показывает, что русская литература меньше нуждается в государстве, чем государство в русской литературе.

В вечернем репортаже от моего монолога осталась одна фраза: “Сергей любил хорошо поесть”.

Нью-Йорк, 2026