Ежедневный журнал о Латвии Freecity.lv
На моем корабле множество флагов, но среди них нет белого.
Тед Тёрнер, американский бизнесмен
Latviannews
English version

Майя Плисецкая: «Рижский воздух пропитан балетом»

Поделиться:
Гастроли в Риге прошли при полном аншлаге.
Сегодня Майе Плисецкой исполнился бы 91 год. Незримыми нитями великая балерина оказалась связана с Ригой и при жизни, и после нее. «Открытый город» предлагает читателям воспоминания о гастролях Плисецкой в Риге, которые состоялись 20 лет назад. Их автор – продюсер Георгий Стражнов – был их организатором. 

Этой истории уже двадцать лет. В марте 1996 года мы вместе с моим другом, бизнесменом Борисом Тетеревым привезли на гастроли в Ригу Майю Плисецкую. В ноябре 95-го Майя отметила свой 70-летний юбилей, который она ознаменовала международным концертным турне совместно с солистами «Имперского балета», патроном которого она являлась. В рамках этого турне рижские гастроли пришлись на 8 и 9 марта. 

Сказать, что я готовился к ее гастролям особенно тщательно, — значит, не сказать ничего. Старался предусмотреть все мелочи. Были выпущены прекрасные плакаты, программки, приглашения и специальные билеты. Казалось, все было продумано. Очень непросто сложились отношения с администрацией «Имперского балета», они до последнего дня меняли состав участников и, соответственно, программу концерта. Мне пришлось трижды перепечатывать программу.

До самого ее приезда я с Майей Михайловной не общался. Поэтому, естественно, волновался перед встречей.

Сорванный брифинг

6 марта Плисецкая прилетала в Ригу из Мюнхена дневным рейсом компании Lufthanza. Балет же должен был приехать из Москвы утренним поездом.

Итак, утром я отправился встречать московский поезд, но — о, ужас!— никто не приехал. Я был просто в шоке — у меня зарезервирован целый этаж в гостинице «Рига», снят зал для репетиций. И никого! Напомню, что в 96-м еще не было ни мобильных телефонов, ни Интернета. Так что пришлось бежать в гостиницу, связываться по телефону с Москвой. На том конце мне спокойно ответили, что ничего страшного — балет приедет завтра, не успели собраться.

И вот после этой встряски в сопровождении своих верных друзей — фотографа Леонида Бессарабы и телохранителя Виталия Перчило, которого я специально ангажировал по этому случаю, мы выехали в аэропорт.

Там уже было полно журналистов, рассчитывающих на брифинг с Плисецкой сразу по прилету. Один телевизионщик, радостно потирая руки, говорил мне, что он приготовил ей потрясающий вопрос.

И вот Плисецкая появилась в дверях в легком голубом «дутике». Кто-то из пассажиров помог ей вынести чемодан, в руках у нее была специальная сумка из мягкой кожи с «пачкой». Она сразу вычислила меня по букету роз. Виталий подхватил ее багаж. Фотокорреспонденты защелкали камерами. Она радостно поприветствовала собравшихся. И первым, кто решил задать ей вопрос, был тот самый телевизионщик. Он спросил:

— Майя Михайловна, наш великий танцовщик Марис Лиепа написал книгу «Я хочу танцевать 100 лет», а сколько лет намереваетесь танцевать вы?

Я просто опешил — вопрос был, на мой взгляд, совершенно бестактным. Что, однако, нисколько не смутило Плисецкую. Она спокойно ответила:

—Для того, чтобы танцевать сто лет, нужно, по крайней мере, столько же и прожить, а Марис, как известно, умер в 52 года. О чем тут говорить!

И, повернувшись ко мне, сказала:
— Какой глупый вопрос! Пойдем отсюда.

Брифинга не случилось. Она дружески подхватила меня под руку, и мы, как два закадычных приятеля, устремились к выходу. В том, как Плисецкая подхватила меня под руку, и то, как она стала говорить со мной, было столько сердечной, естественной простоты, казалось — мы знакомы вечность и продолжаем только что прерванную беседу.

Фотографы бросились за нами. На улице она сделала для них «стендап», и мы углубились в мягкую утробу роллс-ройса, любезно предоставленного мне банком Parex.

В машине она продолжила:
— Понимаете, надо хорошо знать Мариса, он был человеком с таким бешеным темпераментом, такой реактивный, что долго прожить он просто не мог. (Их брак продержался всего 3 месяца. — Г.С.) Он был очень талантлив, но характер совершенно взрывной. Его реакция бывала непредсказуемой. Только терпеливая Маргарита (актриса Маргарита Жигунова, вторая жена Мариса Лиепы) могла его вынести.

— Георг, скажите, а ничего, что я прилетела не в мехах? — сменила она тему. — У меня, разумеется, есть меха, но с годами не хочется носить тяжести! Это пальто очень теплое и почти невесомое. Я его очень люблю.

Я заверил ее, что это не имеет никакого значения.

Потом она, обращаясь к Лене Бессарабе, вспомнила, как снималась у знаменитого Ричарда Аведона в его нью-йоркском ателье. Этот гениальный фотограф снимал ее несколько часов, а посыльный из Tiffany приносил все новые украшения. В результате из пятидесяти отснятых пленок для публикации в Vogue Аведон выбрал лишь четыре фотографии. И теперь их постоянно цитируют издания всего мира — настолько они прекрасны!
В Ригу Майя прилетела в пальто-дутике и переживала, что не надела меха.
«Умирающего лебедя» Плисецкой зал Латвийской оперы в 1995-м смотрел стоя. Фото из архива автора.
Разговор с президентом Латвии Гунтисом Улманисом. Рядом с Майей Борис Тетерев (по правую руку от нее) и Георг Стражнов (по левую).
Плисецкая в знаменитом черном платье от Пьера Кардена вышла на поклоны после концерта. Жена итальянского ювелира Джанни Лазаро прикалывает к платью балерины специально изготовленную брошь «Танцующая сильфида».

Ланч со звездой

Для этих гастролей я остановил свой выбор на гостинице Rīga, что напротив Оперы. Таким образом, время перемещения гостиница–театр–гостиница максимально сократилось. К тому же третий этаж «Риги» арендовали шведы — впервые в Риге появилась гостиница со скандинавскими интерьерами и европейским сервисом.

Для Плисецкой были приготовлены апартаменты из трех комнат: спальная, столовая и небольшая гостиная с видом на Оперу. Именно там я и сообщил ей неприятную новость о том, что балет приедет лишь завтра. Это Майю удивило, но не слишком: было видно, что она готова ко всяким неожиданностям.

Затем она позвонила в Мюнхен Щедрину. Доложила, что полет прошел нормально. Далее Майя познакомилась со своим телохранителем Виталием и фотографом Леонидом Бессарабой, который по моему плану должен был стать «тенью» всего ее пребывания в Риге. Она сразу позаботилась:
— Мужиков надо кормить.

Видя мое замешательство, она сказала:
— Обо мне не беспокойтесь, я вполне обойдусь чаем.

Нам принесли ланч на троих и чай с лимоном и фруктами — для Майи. Мы сидели за большим столом и говорили о жизни в Мюнхене и новых проектах Щедрина. Майя пила чай и с интересом заглядывала в тарелки кавалеров с мясом и декором из зелени. Наконец, она не выдержала и «украла» с тарелки Виталия пару ломтиков сервелата и листик салата.

Рига — балетный город

Сказать, что зал в бельэтаже Оперы, где проходят пресс-конференции, был переполнен, значит, не сказать ничего. Народу пришло так много, что журналистам пришлось устроиться полукругом на довольно большом расстоянии от стола, за которым мы сидели. Увы, но спрашивали в основном всякие банальности — все то, что уже было не раз напечатано в других изданиях. Один из вопросов о том, что Рига «балетный» город, Плисецкой показался интересным.

— Разумеется, балетный! Сами посудите — в одном городе одновременно рождается три гениальных танцовщика мирового класса: Михаил Барышников, Марис Лиепа и Александр Годунов. А Барышников и Лиепа даже, кажется, с одной улицы! Такое случается исключительно редко.

Кроме того, знаменитые дневники Айседоры Дункан «Моя исповедь» были тоже впервые изданы по-русски именно в Риге, в 28-м году. Их тайно привозили в Советскую Россию, и мы, девочки из балетной школы, ночами читали их. Так что есть немало знаков, говорящих о том, что нечто «балетное» витает в самом рижском воздухе.

Был еще вопрос о значении возраста в балете.

— Конечно, с возрастом артист лучше понимает характер роли, смысл происходящего, глубину хореографических и музыкальных метафор. Но, увы, приобретая это понимание и жизненный опыт, он теряет в физическом плане — уже не все прыжки и пируэты он может исполнить. Однако бывают случаи, когда балерина с возрастом технически танцует даже лучше, чем в молодости. Например, Надя Павлова к старости стала танцевать лучше.

Я просто обалдел — чью «старость» Плисецкая имела в виду? Ведь Павлова моложе ее на тридцать лет. Именно тогда стало понятно то, в чем я не раз убеждался позже: Плисецкая совершенно не ощущает своего возраста. Она принадлежит к тому счастливому и редкому типу женщин, которые психологически никак не соотносят себя с цифрой в их паспорте. В этом, думается, еще один ключ к разгадке ее творческого долголетия.

Выйдя из оперы, Плисецкая обратила внимание на вывеску шведского магазина мужской одежды Dressmann, который открылся как раз напротив. Ей захотелось зайти, посмотреть какой-нибудь пиджак для Щедрина. Зашли. Одна модель из тонкого твида ей понравилась. Но потом она вспомнила, что именно такой у Щедрина (она всегда называла мужа по фамилии) уже есть.

Идеальная Опера

Утром 8 марта в Ригу из Чикаго прилетел Борис Тетерев. Нам предстояла встреча с первым президентом Латвии Гунтисом Улманисом. Мы поехали в Рижский замок на парексовском роллс-ройсе. На встречу с президентом Майя оделась очень просто: черные бархатные бриджи, высокие лаковые сапоги, и только черный трикотажный топ расшитый пестрым бисером делал этот ансамбль чуть наряднее.

В вестибюле дворца Майю встречал Раймонд Паулс, тогдашний министр культуры. Они обнялись как старые добрые друзья и тут же заговорили о ситуации в культуре. Паулс посетовал, что устал от всех закулисных дрязг и хозяйственных вопросов, не остается ни сил, ни времени на творчество. На что Майя ему ответила: «Если не вы, то кто же?! На таком месте должен быть человек, который понимает и знает культуру и сам полностью в ней».

В назначенный час появился высокий и доброжелательный Гунтис Улманис с букетом. Сели за стол.

Президент спросил, когда Плисецкая последний раз была в Риге?

— Лет 12 назад?

— Да что вы, Майя Михайловна, — всплеснул руками Улманис. — Мы с женой в нашей Опере, лет шесть назад «Даму с собачкой» смотрели!

— Правда? — удивилась Майя Михайловна. — Может быть. Я никогда не помню всех своих гастролей.

Далее беседа пошла о состоянии культуры в новых независимых государствах — России и Латвии. Улманис спросил Майю, что она думает об организации оперного театра. В тот момент в Латвийской опере директора не задерживались, постоянные конфликты — то с министерством культуры, то с коллективом театра — вынуждали их уходить.

— Это известная проблема любого оперного театра мира, и не только у вас, в Латвии, — ответила Плисецкая. — Два года назад я наконец-то встретилась с идеальной, на мой взгляд, ситуацией. Стокгольмскую Королевскую оперу, где ставили «Лолиту» Щедрина, возглавляет композитор, дирижер и продюсер Бенгт Эскил Хэмбергс. Дирижером на постановку «Лолиты» Хэмбергс пригласил Мстислава Ростроповича, и результат был великолепный. Вот Хэмбергсу, мне кажется, удается сохранить баланс между художественными и административными задачами. Это большая проблема для всякого театра, когда у руля стоят либо администраторы, не понимающие специфики творчества, либо артисты, сосредоточенные исключительно на художественных проблемах, пренебрегая хозяйственными вопросами. Во главе любого дела должен стоять профессионал, тогда можно ожидать достойного результата.

За беседой мы и не заметили, как пролетели отведенные сорок минут. И Улманис… продлил аудиенцию еще на сорок минут.

— Какой у вас интеллигентный и представительный президент, — заметила Майя на обратном пути. — Вам повезло!

Когда мы вернулись в гостиницу, то у подъезда встретили труппу «Имперского балета». Итак, можно было начать репетиции.

Последний «Лебедь» — на рижской сцене

Казалось, сам воздух в Риге наэлектризован. За два часа до начала представления выяснилось, что программа поменялась еще раз, но перепечатывать программки уже не было никакой возможности. К вечеру мне доставили букет, который я заказал в цветочном салоне за неделю. Я специально звонил Родиону Константиновичу, спрашивал какие цветы любит Майя. Оказалось — любые желтого цвета. Поэтому флористы сделали роскошный солнечный штраус из роз, гербер и орхидей.

В первом отделении Майя танцевала «Умирающего лебедя» Сен-Санса, а во втором — одноактный балет «Айседора», поставленный специально для нее Морисом Бежаром на музыку Бетховена, Шуберта, де Лиля, Шопена, и Скрябина. Это был моноспектакль о трагической судьбе Айседоры Дункан. На сцене ей аккомпанировала группа учениц рижского балетного училища.

Все шло по плану. Но за десять минут до начала к нам прибежала взволнованная кассирша и сообщила, что в кассе осталось несколько конвертов с невыкупленными билетами, а у кассы стоит толпа народа. Оказалось, что это конверты с резервацией (по телефону, Интернета же еще не было) для различных министерств, в каждом конверте от четырех до шести дорогих билетов в ложах. Борис вынул билеты, перечеркнул цену и велел продавать все по пять латов. Так не верящие своему счастью истинные ценители балета получили отличные места по минимальной цене. Кроме того, он велел продать входные билеты на третий балкон по лату. Спектакль начинался классическим па-де-де, и лишь четвертым номером выходила Плисецкая с бессмертным «Лебедем».

И как только на темной сцене, под первые аккорды арфы, в луче прожектора в классической пачке появилась ОНА, президент Улманис и его супруга Айна в президентской ложе встали. За ним поднялся и весь зал. Так «Лебедя» зал и смотрел — стоя. Говорить об овациях нет смысла. Осталось ощущение уникального по своей неповторимости момента. И, действительно, «Лебедя» после 96-го года Плисецкая больше не танцевала.

Балет «Айседора» шел в середине второго отделения. Майя появлялась в розовом греческом хитоне и сандалиях — примерно так одевалась сама Дункан на своих представлениях. Гениальный Морис Бежар, пытался не только рассказать историю Дункан, но и раскрыть весь профессиональный арсенал Плисецкой. То по-революционному страстная в «Марсельезе», то по-детски игривая в Шуберте, нежная и романтичная в финальном этюде Скрябина Майя демонстрировала свое понимание трагедии — нет, не только великой женщины, но всего ХХ века.

И вновь ответом были громоподобные овации зала.

В конце вечера на поклоны Плисецкая вышла в потрясающем черном платье от Пьера Кардена. Она эффектно смотрелась на фоне ярких костюмов других танцовщиков. Ее выход сам по себе был целым спектаклем. И, как сказала одна моя знакомая: «Теперь она может не танцевать, ей достаточно просто выходить на поклоны. Это уже целый спектакль».

Подошел черед моего выхода с букетом. Приближаясь к хрупкой фигуре Майи Михайловны, я понял, что ей не выдержать этого «снопа» цветов, поэтому я положил букет к ее ногам, вынув из него одну розу. Во время всей этой церемонии Майя контролировала всю мизансцену. Упершись острым локотком мне в живот, она не позволяла мне выйти вперед, закрыв, таким образом, ее от левой части зрительного зала.

Следом на сцену вышли председатель правления банка Parex Нина Кондратьева и Мара, жена итальянского ювелира Джанни Лазаро. Мара приколола к платью балерины, специально изготовленную брошь «Танцующая сильфида».

После спектакля первый посол России в Латвии, очень симпатичный и интеллигентный человек, любимец рижской публики, Александр Ранних давал прием в честь Майи Михайловны. В те годы приемы в российском посольстве славились своей широтой и хлебосольством. Как всегда, здесь были деятели культуры, журналисты, бизнесмены. Все, кто хотел, могли пообщаться с балериной.

«Я спал с Плисецкой голова к голове»

Понимая всю ответственность этих гастролей, я снял люкс рядом с апартаментами Майи, а также попросил переводить все телефонные звонки, если таковые окажутся, на мой номер.

Утром я постучал в дверь к Плисецкой. Она впустила меня в номер. Впервые я увидел ее без косметики. В этом тоже был несомненный признак ее доверия. Мы говорили с ней, переходя из комнаты в комнату. Вся ее косметика — всевозможные тюбики, флакончики, баночки — была разложена по всем трем комнатам. Что-то было рассыпано прямо на обеденном столе, что-то у зеркала в спальной, часть на полочке в ванной. Итак, следуя за Майей Михайловной из комнаты в комнату, я становился свидетелем того, как рождается всемирно известное лицо Плисецкой с ее неповторимыми выразительными глазами.

— Георг, — начала Плисецкая. — Я из-за вас не спала полночи.

— ???

— Я слышала, вы до трех говорили по телефону. Я тут нашла каталог шведской косметики и почти выучила его наизусть. Мне там нужно все. Где эти шведы?

Действительно, я не учел того, что наши кровати стояли, разделенные не слишком толстой стенкой, голова к голове, и она могла слышать мои ночные бдения.

— Проще простого, — ответил я. — У них бутик прямо на нашем этаже.

— Представьте, они выпускают серум. Серум — это чудо! Я недавно купила его в Париже — замечательное средство против морщин под глазами!

Так мы отправились в косметический бутик. К радости Майи, в нем действительно остался флакончик серума.

Потом Плисецкая сказала мне, что она не прочь посмотреть Ригу. Был серый, мутный, мартовский день. Уже смеркалось, мы сели в машину, которая дежурила у подъезда, и я попросил шофера покатать нас по центру. Мы говорили о разном, и я сказал фразу: «Помните, как сказано у Бродского…» Майя не дала мне договорить. Впервые она так решительно прервала меня, заявив:

— Я отлично помню, что сказано у Пушкина. Я помню, что и как звучит у Чайковского. Знаете, Георг, я человек, придерживающийся традиций высокого искусства. Это совершенно не значит, что я не люблю современного искусства — мои любимые хореографы Морис Бежар, Ролан Пети и Альберто Алонсо, я люблю многих современных художников, режиссеров, композиторов. Со многими гениями ХХ века я знакома лично. Но все-таки для меня как некий идеал навсегда остаются поэзия Пушкина и музыка Чайковского.

Мне не нужно было повторять урок дважды. Больше я в разговорах с Майей не отступал от «классической линии».

Кстати, один человек играл в ее жизни самую главную роль — это ее муж, Родион Щедрин. Он постоянно возникал и незримо присутствовал в наших разговорах, я чувствовал его влияние в тех или иных ее решениях.

Что я знал о Щедрине до Плисецкой? Прежде всего — его блестящую, виртуозную симфоническую сюиту «Озорные частушки», охотно и часто исполнявшуюся симфоническими оркестрами благодаря яркости оркестровки и задорному оптимизму. Так сказать, наш ответ «Рапсодии в стиле блюз» Гершвина. Несомненно, гениальное прочтение Бизе — «Кармен-сюиту» и всю скандальную суету, затеянную партийной верхушкой КПСС вокруг этого балета. Знал, как все, его музыку к фильмам Александра Зархи «Высота», «Анна Каренина». Вот, пожалуй, и все. Ведь в 80-90-е властителями наших дум были музыкальные диссиденты — Альфред Шнитке, Эдисон Денисов, Софья Губайдуллина. Щедрин считался почти «официозом» и потому оставался на периферии наших снобских интересов. А тогда, в 96-м, Майя пробудила во мне интерес к творчеству мужа, мне открылся целый мир очень яркой и непростой музыки Щедрина. Очень хорошо, что он пришел ко мне в зрелые годы. Щедрин — композитор для взрослых людей. Музыкальный мир Щедрина — это мир, в котором интересно остаться.

Мы вернулись к разговору о балете. Я спросил, каковы, по ее мнению, критерии оценки мастерства балерины.

— О, это очень просто: «Лебединое озеро» — лучший тест для балерин. Если танцует «Лебединое» — значит, есть уровень, если нет, то простите…

Во время всей поездки Плисецкая была увлечена беседой и лишь пару раз взглянула на сероватую мглу за окном.

Прощальный вечер

Следующий день был воскресенье. Поэтому спектакль начался раньше — вечером труппа поездом уезжала в Таллин. Днем Майя побывала в ювелирном салоне «Димантс» на Смилшу. Однако Плисецкая была совершенно равнодушна к дорогим украшениям. Потом Борис Тетерев повез Плисецкую обедать в Vincent, лучший в то время ресторан Риги. Я остался в гостинице. Есть совершенно не мог, сказывалось напряжение этих дней.

После спектакля вся труппа уехала на вокзал к таллинскому поезду, а Майю в Эстонию взялся доставить на своем мерседесе один рижский бизнесмен. Поэтому мы спокойно сидели в уютной столовой ее номера, не спеша пили чай и говорили о разном.

Гастроли Плисецкой были одним из самых больших, значительных, но и тяжелых проектов в моей жизни. После его окончания мне пришлось уехать на неделю в Юрмалу, в санаторий «Эдинбург», где я принимал ванны, массажи и просто гулял по заснеженному льду залива. А примерно спустя год раздался звонок, и в телефонной трубке я услышал неповторимый голос Майи:
— Алло, Георг, я давно не слышала вас. Как вы там поживаете? Мы с Щедриным сейчас в Тракае, приезжайте.

Так началась вторая часть нашего «марлезонского балета», еще один большой проект с Майей Михайловной, который, к сожалению, так и не получил пока своего воплощения.

Впрочем, мы же с вами знаем — смерти нет. Так что еще не вечер…

Георгий Стражнов, продюсер, специалист в сфере рекламы и PR, "Открытый город"

Октябрь 2016





 
19-11-2016
Поделиться:
Комментарии
Прежде чем оставить комментарий прочтите правила поведения на нашем сайте. Спасибо.
Комментировать
Журнал
№9(114)Сентябрь 2019
Читайте в новом номере журнала «Открытый город»
  • Янис Зелменис: Не стреляйте в биатлониста!
  • Глеб Павловский: Кремлевский блиц
  • Как Бродский научил Гениса любить  На Бэ
  • Лилита Озолиня: "Я не прощаю предательства"