Ежедневный журнал о Латвии Freecity.lv
Женщина хорошеет на глазах, глядя на себя в зеркало.
Уильям Хэзлитт, английский писатель
Latviannews
English version

Байба Розентале: «Любой пациент с насморком может вызывать опасения»

Поделиться:
Байба Розентале всегда готова прийти на помощь. Фото: LETA
Возросшие к концу лета случаи заражения ковидом заставляют с тревогой ждать осени — привычного сезона гриппа и других инфекций. Как мы переживем новую атаку вирусов? Готовы ли к этому наши инфекционные службы? Какие уроки пандемической весны нам пригодятся осенью? Правда, что биоматериал больных ковидом будет использоваться в научных целях? Обо всех этих актуальностях «Открытому городу» рассказала главный врач Латвийского центра инфектологии, профессор Университета имени Страдыня Байба Розентале.

Главные держатели биоматериала

При всех опасностях второй волны пандемии мы, латвийцы, все же можем радоваться тому, что первая волна нас затронула меньше других. Это везение или есть другие причины?
У нас были не очень жесткие, но последовательные противоэпидемические меры, которые правительство вовремя приняло и народ одобрил. Это важно, что меры поддержали и стали исполнять. Мы очень послушны, и это нам помогло.

Правильным оказалось и то, что у нас не вводились жесткие ограничительные меры, когда нельзя выйти на улицу или сходить в магазин. Но тот, кто находился в контакте с больным или приехал из опасных стран, должны были соблюдать 14-дневный карантин.
Есть и счастье в этом несчастье. 80% зараженных у нас болеют легко или бессимптомно, даже неправильно говорить «болеют», они просто инфицированы. Да, они являются заразными, но выделяют мало вируса. В эти 80% входят и легкие формы, которые проявляются першением в горле 2–3 дня, температурой до 37,5. Может быть небольшой насморк или заложен нос. При каком ОРЗ такого не бывает? Если бы не было лабораторной диагностики, мы бы даже не знали, что это — ковидные больные. Тем не менее мы их тоже «отлавливаем».

А все благодаря тому, что у нас есть лаборатория третьего уровня биозащиты, которая называется Национальной референтной микробиологической лабораторией. ВОЗ заявил: чтобы побороть эту инфекцию, прежде всего нужна своевременная лабораторная диагностика, обширная, доступная, оплачиваемая государством. Она у нас есть. И второе — обеспечение медиков средствами индивидуальной защиты.

Конечно, к диагностике привлекались и частные лаборатории — центральная лаборатория, лаборатория Гулбиса — для большего охвата. Поэтому мы очень быстро обнаруживаем ковидных больных и их изолируем.

Но средства защиты все же были не у всех медиков.
Да, поначалу было сложно. Но в Центре инфектологии все необходимые средства были. Еще в 2014 году, когда в Африке была вспышка эболы, мы ходили с моим замом к правлению Восточной больницы и доказывали, что нам нужны индивидуальные средства защиты для медиков. Нам тогда говорили — ну что вы пристаете со своими инфекциями, кто привезет сюда эболу?

А я настаивала: не привезут, если мы будем к ней готовы. Но если привезут, людей надо будет спасать, а у нас нет защитных средств. И мы тогда пробили эти средства индивидуальной защиты.

На этот же раз меня саму пригласили в правление и предупредили, что резерв защитных средств должен быть, как минимум, на одну неделю. Но мы уже были к этому готовы.

Это очень важно. Мои сотрудники, врачи, медсестры были защищены, поэтому они могли спокойно заниматься медициной. Они знали, что за ними стоят люди, которые бьются за то, чтобы они были здоровыми и незараженными. Поэтому у нас из медиков никто не заболел.


Байба Розентале со своим французским бульдогом Флорианом.
С мужем Зигфридом в день 44-летия брака.
В кругу семьи.
Так Байбу Розентале встречали в Ферганском медицинском институте.
С коллегами по партии «Честь служить Риге» в единой цепи Балтийского пути.
Сколько сотрудников работает в Центре инфектологии?
Примерно 400 человек. Огромный коллектив! Все сертифицированные, и сестры, и врачи, и сотрудники лаборатории. Иначе они не имеют права практиковать.
Сейчас мы участвуем в Государственной исследовательской программе по ковиду. Наша лаборатория, как мне сказали, стала главным держателем биоматериала. Но, конечно, это согласованная форма сотрудничества с пациентами, которые дают свое согласие на то, чтобы их кровь и плазма подвергались исследованию.

То есть клетки инфицированных латвийцев будут изучать на мировом уровне?
Совершенно верно. И мы тоже в этом участвуем с согласия наших пациентов.

В 2004 году Европа создала специальное Агентство по контролю за инфекционными заболеваниями. Европа тогда посмотрела на США, где есть Center of Disease Control — для контроля за всеми болезнями, и решила, что в первую очередь нужен контроль за инфекционными заболеваниями, которые не знают границ.

Тогда же была проведена большая работа по созданию лабораторий третьего уровня защиты. В Европе они стоят 20 миллионов евро и больше. А мы в Латвии смогли построить такую лабораторию со всем оборудованием, с автономной системой электричества, с двумя генераторами, очисткой воды и других отходов, — всего за 3,2 миллиона.

Когда коллеги из Нидерландов, Германии приезжали к нам, я уже не говорю о коллегах из Эстонии, Литвы и бывших соцстран, они поражались, как вы смогли это построить за такие деньги? А как? Все потому, что заказ проекта, проектное задание наши врачи, лабораторные специалисты, технические специалисты — делали сами. Мы этим очень гордимся. И сейчас, при эпидемии ковида, все говорят: как хорошо, что у нас есть такая лабораторная проверка!

План «Б» пока не понадобился

Как ваши сотрудники пережили чрезвычайную ситуацию? Никто после этого не захотел уволиться?
У нас все было тщательно отработано: средства защиты, логистика, режим. ВОЗ разослал всем специальную схему, как надо одеваться. Это очень жесткие правила. Необходим комбинезон, очки, респиратор, прозрачный визор, который закрывает все лицо, две пары перчаток на каждую руку, бахилы длинные до колена. И вот в таком виде медики заходили в палаты и работали в стационаре. Но зато наши врачи и медсестры не заражались. И не болели ковидом.

Был предусмотрен и план «Б» — на случай, если вдруг заполнятся все боксы в Центре инфектологии. Тогда, в первую очередь, мы должны были задействовать резервы больницы Страдыня. А во-вторую — привлечь региональные больницы. Я считаю, это правильно. Если есть региональная больница с инфекционным отделением, то почему ее не задействовать? Например, в Саулриеши готовилось несколько отделений под экстренные госпитализации. Слава богу, они не понадобились.

Мы знали, что во время эпидемии гриппа в течение дня может поступать от 20 до 40 тяжелых больных. И я, конечно, опасалась, что с ковидом может возникнуть такой же поток. Но когда мы увидели, что поступает максимум 7–10 пациентов в день, мы немного успокоились.

У нас очень тщательно была продумана схема приема пациентов. Днем пациенты поступают через приемное отделение в Центре инфектологии, с 8 утра до 7 вечера. А ночью те, кого привозит скорая помощь, идут через приемное отделение «Гайльэзерса». Если есть подозрения на инфекционное заболевание, то больной оттуда перевозится к нам. Но уже не в приемный покой, а сразу в определенное отделение.

При ковиде нельзя допускать лишних цепочек осмотров. Поэтому мы назначили специального координатора для таких больных. Если скорая помощь везет ковид-положительного пациента, то звонит заранее, и медик-координатор говорит: пожалуйста, отделение такое-то, бокс такой-то. Координатор одевается, дежурный врач одевается, принимают пациента, отправляют его в палату и проводят дезинфекцию скорой помощи.

Была организована и форма помощи больным ковидом в острых ситуациях. Ведь никто из них не застрахован от инфаркта миокарда или инсульта. И такие случаи были. А мы, инфектологи, не можем оказать такую помощь. Поэтому было открыто специальное отделение, в которое поступали эти больные. Там медики тоже имели все необходимые средства индивидуальной защиты и спасали людей уже от других болезней.

Осенью и зимой будет сложно

Главный вопрос, который сейчас волнует всех, — когда мы, наконец, победим Covid-19 и вернемся к нормальной жизни?
Главная задача для медицины сейчас — найти эффективное противовирусное средство. Нужен препарат, который препятствует размножению вируса и который надо давать уже в первые дни. Пока таких препаратов нет.

А вакцина?
Конечно, вакцинация — самая эффективная мера. Но так как коронавирус еще не изучен, то все время эти сроки отодвигаются. Сначала говорили — она будет через полгода. Хотя это невозможно. Потом — через год, сейчас говорят — через полтора.

Могу сказать: для клинических исследований надо, как минимум, два года. Потому что, во-первых, — вакцина должна быть безопасной. Это просто золотое правило. Во-вторых — эффективной. И, в-третьих, — без серьезных побочных явлений. Поэтому сначала проводят испытания на животных, потом — на добровольцах, а после этого изучают более обширные клинические наблюдения. И уже потом рассматривают побочные явления, уже с применением препарата. То есть для всего этого требуется время, быстро такое не происходит. Поэтому прогнозировать очень трудно.

И все-таки к чему нам готовиться осенью-зимой?
Возможно, ковид уйдет так же, как SARS-COV-1. А возможно, он станет слабее и не будет так страшен. Но то, что будет сложно осенью и зимой, это ясно. Начнется эпидемия гриппа. Симптомы похожи, а значит, любой пациент с насморком будет вызывать опасения. Придется его изолировать, брать анализ на ковид. Сейчас, правда, есть экспресс-диагностика, на нее уходит 2–3 часа, но все равно надо пациента изолировать. И в этом я вижу самую большую проблему. Когда будет микс заболеваний, надо продумать логистику, чтобы не заразить тех людей, у которых аденовирусы или пневмония.

Получается, каждого гриппозного нужно будет отделять на первое время?
Обязательно. До того, как будет получен анализ. Каждый насморк будет сомнителен.

Но вообще, должна вам сказать, что мы ждали эпидемию. Не знали, какую, но ждали.

Как?
Инфектологи знают, что эпидемии волнообразны. На какое-то время они исчезают, а потом появляются вновь. Поэтому мы не исключали, что будет эпидемия кори среди взрослых. Но, к счастью, у нас был небольшой всплеск, около 40 случаев, и никто не погиб.

Опасались менингококка, это тоже воздушно-капельная бактерия, дает гнойный менингит. С середины 70-х до середины 80-х шла эта эпидемия, и мы боялись, чтобы не повторилась. Возможен был и новый грипп. Но нам снова повезло — пандемия, которая была в 2009–2010 годах, свиной грипп, которая сейчас называется пандемическим H1N1, прошла довольно спокойно.

Мы уже все перебрали, брюшной тиф отбросили, и тут пришел ковид, что мы совсем не ждали. Так что с инфекциями происходит такая цикличность.
Поэтому осенью давайте соблюдать физическое дистанцирование. Я не люблю термин «социальное дистанцирование», считаю его неправильным. Человек — социальное существо, ему не надо дистанцироваться ото всех. Ему надо позвонить по телефону, надо общаться, он без этого не может.

И, конечно, не забывайте о дезинфекции рук. Вообще мы заметили, что в стране улучшилась гигиена, в этом году даже меньше болеют кишечными инфекциями.
Когда меня сейчас спрашивают: неужели опять будет усиление ограничений? Я отвечаю: лучше перестраховаться, чем недооценить ситуацию. Так что давайте наберемся терпения.

Поделитесь, как вы сами защищаете себя в бытовой жизни?
Я, например, при мытье рук сначала использую мыло, потом сушу руки, потом дезинфицирую их 70%-м спиртом и накладываю крем. Есть хорошие французские кремы, которые используются специально для медиков, их можно купить в наших аптеках. Они продаются в большой упаковке, очень удобно.

А вот бактерицидным мылом я бы пользоваться не советовала. Те бактерии, которые у нас на коже, в ротовой полости, в кишечнике, — это наши собственные микробы. Одни помогают процессу пищеварения, другие нас защищают, они все время взаимодействуют. Поэтому обработка бактерицидным мылом — это чрезмерно. Мы не должны быть стерильными, только новорожденный стерилен, а потом он постепенно приобретает микрофлору.

Были ситуации и потруднее

Можно сказать, что период пандемии был самым трудным в вашей профессиональной жизни?
Знаете, бывало и потруднее. Наверное, самым сложным было время, когда я боролась за сохранение инфекционной службы. Это было незадолго до 2000 года, когда у власти находились люди, очень далекие от реальных проблем. И их убеждать было невероятно трудно.

У инфектолога ведь своя специфика, мы мыслим, учитывая эпидемиологию, т.е. распространение инфекционных заболеваний. Хотя всем кажется, что это не так важно, что время страшных инфекций прошло. А это не так.

И еще был очень трудный момент — когда в разгар кризиса я была министром здравоохранения. На словах все признавали, что медицине нужна структурная реформа. А на деле никто не знал, с чего ее начинать. У нас было очень много маленьких больничек с 10 койками, где семейный врач приходил два раза в неделю в лучшем случае. И они считались больницами. Мне пришлось доказывать, что они не только не рентабельны, но и малоэффективны, поэтому лучше их ликвидировать.

Непросто проходило и ранжирование больниц. От этого зависело финансирование медучреждений, судьбы медиков. Тем не менее мы это провели. В первую группу вошли три большие университетские больницы — Детская, Страдыня и Восточная больница, во вторую — 7 региональных, и остались 22 так называемые локальные больницы.

Помню, как только заканчивалась неделя и наступала пятница — я еду в регион, встречаюсь с больницей. А там, в Алуксне или Лимбажи, уже стоят пикетчики с плакатами: «Мы не будем дневным стационаром!», «Мы будем региональной больницей!» Ну какая же вы региональная больница, если у вас врачей нет, сестер нет, один или два хирурга? Невозможно даже дежурство организовать.

В правительстве на словах все были «за», а на деле вставляли палки в колеса. Тем не менее все сейчас живут по той реформе, которую мы тогда провели. Это было действительно очень трудно. И не только потому, что нужно было разговаривать с людьми, а потому что не было поддержки за спиной.

Я тогда поссорилась с премьер-министром Валдисом Домбровскисом. Считаю, что этот человек принес Латвии большое зло. Он уничтожил национальную буржуазию. Думаю, это был заказ Запада, которому не нужны были конкуренты. Цель была — уничтожить местный бизнес. Говорят, за это Домбровскису пообещали должность в Брюсселе. Как видите, он ее получил.

Кроме того, Домбровскис все время стремился урезать бюджет здравоохранения. Но я не дала. Я не пропустила ни одного заседания Кабинета министров и каждый раз повторяла и доказывала ему одно и то же. И европейские деньги не дала отнять у здравоохранения, которые хотели перераспределить на другие цели. Я ему все время напоминала, что когда я вступала на должность министра, мы подписали резолюцию, что бюджет здравоохранения будет 3,4% от ВВП. И это меня спасло.

Но я понимала, что работаю в период кризиса, поэтому — что бы я ни сделала, все будет мало. Тем не менее я многому тогда научилась, увидела людей с другой стороны.

Академик Блюгер был бы доволен

А вы с детства мечтали стать врачом?
Не могу так сказать. Но я по натуре человек, который всегда стремится помочь другим. В школе я была отличницей и всегда давала списывать — мне было не жалко. В 11-м классе я думала о разном — даже о журналистике. Но в конце концов решила, что больше всего я смогу помочь людям, если пойду в медицинский. Конкурс был 6 человек на место, но я сразу поступила.

Конечно, готовилась, родители даже взяли мне репетитора по химии, потому что больше меня волновались.

Недавно мой внук, который учится в 5-м классе французской школы, спросил: бабушка, а какие у тебя были самые любимые предметы? Я говорю: физика и биология. Он удивился: и у меня тоже!

Когда мы учились в Рижском медицинском, многие жаловались: зачем так много физики, химии, зачем врачу высшая математика? А я считала, что все это нужно, потому что и память тренирует, и думать учит, и всесторонне развивает.

Я окончила институт с красным дипломом. Могу сказать, что мне очень повезло с учителями. Академика Анатолия Федоровича Блюгера я считаю гениальным врачом и педагогом, именно он заложил основы нашего Центра инфектологии и лаборатории. И чем больше проходит лет, тем ценнее мне кажутся его уроки. К его 85-летию мы открыли у себя «Аудиторию академика Блюгера». Я рада, что продолжила его дело. Думаю, он был бы доволен результатами.

Еще один мой бесценный учитель — Юлий Вульфович Аншелевич, человек-легенда, основатель новой инвазивной кардиологии в Латвии. Уже будучи в преклонном возрасте, он читал блестящие лекции. Это была настоящая школа.

Как вы считаете, она сохранилась?
Конечно. Благодаря тому, что существует преемственность. Недавно бывший Рижский медицинский институт, который сейчас называется Рижским университетом им. Страдыня, отметил свое 70-летие. Могу сказать, что нам есть чем гордиться.

Я веду там резидентуру по инфектологии. У нас отличная молодежь. Конечно, они другие, не такие, как мы, но очень целеустремленные, хотят работать и четко выполняют поставленную задачу, если ты ее ясно ставишь.

Отбор в медицину по-прежнему жесткий, требования к студентам предъявляются высокие. Не зря за границей наших студентов сразу берут в резидентуру, потому что они очень подкованные и хорошо подготовленные.

Татьяна Фаст/«Открытый город»

Фото: личный архив Байбы Розентале.
 
10-09-2020
Поделиться:
Комментарии
Прежде чем оставить комментарий прочтите правила поведения на нашем сайте. Спасибо.
Комментировать
Журнал
№10(127) Октябрь 2020
Читайте в новом номере журнала «Открытый город»