Ежедневный журнал о Латвии Freecity.lv
Брак - это лихорадка наоборот: он начинается жаром и кончается холодом.
Гиппократ, древнегреческий врач
Latviannews
English version

Балтийская симфония Александра Журбина

Поделиться:
Александр Журбин всегда в форме.
Композитор Александр Журбин — настоящий уникум. Он поражает не только размахом своего творчества и всеохватностью жанров (представьте, человек написал 50 мюзиклов, 11 опер, 3 балета, 300 песен, музыку к 60 фильмам, а еще симфонии, кантаты, оратории…).

Он — выдающийся просветитель, ведущий различных радиоциклов и телепередач, основатель русско-американского театра «Блуждающие звезды». Наконец, создатель фестиваля собственной музыки! Причем первый раз, в 2002 году, он длился 5 дней, во второй раз — две недели, потом — месяц-два, а в прошлом году начался полугодовой марафон музыки Журбина! Жаль, пандемия не дала все осуществить. В этих фестивалях участвуют сотни артистов, известные оркестры, знаменитые дирижеры, целые театры!

Если посмотреть ленту композитора в Фейсбуке, она кипит от событий, в его жизни ежедневно что-то происходит: премьеры, репетиции, концерты, сдачи, встречи, которыми он тут же успевает поделиться с друзьями. Его легкое перо моментально оценивает увиденное. Наверное, если бы Александр не был композитором, он бы стал литератором. Впрочем, он и так умудрился написать 9 книг — о музыке, природе творчества, судьбах великих музыкантов. Композитор Журбин дал новую жизнь в музыке величайшим писателям — от Фонвизина до Пастернака, от Лопе де Веги до Агаты Кристи, от Гоголя до Оруэлла, от Скриба до Шалома Алейхема.

Вот такой человек этим летом приехал в Юрмалу и жил рядом с концертным залом «Дзинтари». Он ходил туда как на работу, посмотрел все концерты фестиваля Rīga-Jūrmāla и Юрмальского фестиваля. При этом маэстро ежедневно писал музыку — работал над 8-й симфонией, которую пообещал назвать или Балтийской, или Юрмальской.

Мы знакомы с Александром с начала 80-х, когда судьба свела нас в болгаро-советском клубе творческой молодежи, который собирался то в Москве, то в Софии, то почему-то во Львове. Журбин везде был душой и мотором компании, и сколько его помню, всегда играл. Где-то в середине 80-х его избрали президентом клуба. СССР развалился, клуба давно нет, а Саша, как Михаил Горбачев, так и остался в статусе пожизненного президента.

Однако несмотря на давнее знакомство, интервью я решила взять у Журбина впервые. Он не сопротивлялся. Но получилось это лишь с третьей попытки. Первый раз, приехав с женой Ириной из Юрмалы в Ригу — на нашу встречу, он вдруг обнаружил, что потерял мобильный телефон. Тот день, естественно, ушел на его поиски, но главное — не безнадежные: добрые рижане нашли телефон и вернули. Второй раз, когда Александр пригласил меня в Юрмалу, я попала на его день рождения — с гостями и музыкой, какое уж тут интервью. Третья попытка тоже чуть не сорвалась: в этот день на Юрмалу обрушился такой ливень, что в пяти минутах от места нашей встречи я не могла выйти из машины…

И все же несмотря на все приключения, интервью с Журбиным для «Открытого города» я сделала. Привычное обращение на «ты» решила не менять.
 
Сочинять музыку Александр начал в 8 лет.
Родители будущего композитора — Ада Александровна и Борис Маркович.
Музыкальная семья Журбиных — сын Лев (слева), жена Ирина и сам Маэстро.
С Евгением Евтушенко.
С Иосифом Бродским.
В гостях у Михаила Шемякина.
С Михаилом Барышниковым.
Юрмальское лето с любимой женой Ириной Гинзбург-Журбиной.

Гонорары за «Ландыши»

Расскажи, пожалуйста, как начиналась твоя музыкальная карьера? С обязательной для еврейской семьи скрипочки и нудных сольфеджио в музыкальной школе?
Нет, скрипочки у меня не было. Была виолончель. В 8 лет меня отвели в музыкальную школу имени Успенского при Ташкентской государственной консерватории. Там, как положено, проверили слух, ритм, память, убедились, что все нормально, и спросили: «Мальчик, на чем бы ты хотел играть?» Я сказал, что на пианино. «А у вас дома есть пианино?» — спросил экзаменатор. — «Нет». — «Тогда будешь учиться на виолончели». В итоге я играл на ней 15 лет. Говорят, вполне успешно. Во всяком случае окончил Ташкентскую консерваторию с красным дипломом как виолончелист.

Правда, что ты написал свою первую симфонию в 15 лет?
Композиторские способности я у себя обнаружил случайно. С восьми лет я знал ноты и то, в каких диапазонах играют инструменты. Стал записывать музыку на ноты — и мне это страшно нравилось. Помню, как-то быстро стал исписывать целые нотные листы, а в 15 лет написал свою первую симфонию. Погружаясь в эту среду, я начал читать книжки о музыке, Моцарте, Рахманинове, Шостаковиче. Если первое мое занятие — музыка, то второе — это, пожалуй, литература.

Твоя юность пришлась на 60-е годы, которые называют «оттепелью». Они на тебя повлияли?
Еще как! Тогда никаких ВИА просто не существовало, но была эпоха джаза. Лет в 12–14 у меня уже была группа, я играл там на клавишных, а моим контрабасистом был небезызвестный мальчик, Фаррух Закиров, который потом основал знаменитый ансамбль «Ялла». Мы ходили на «халтуру» и играли популярную музыку того времени — песню «Ландыши» и американские мелодии. За это нам даже платили!

А в 1967-м я поехал в Москву и поступил в Институт Гнесиных, на композиторский факультет. Студенческая жизнь была бурной и захватывающей, многие дружбы с тех пор остались со мной на всю жизнь. Потом была аспирантура в Ленинграде, знакомство с творческой питерской элитой: Евгением Рейном, Иосифом Бродским, Михаилом Барышниковым, Сергеем Довлатовым. Можно сказать, что в Питере я заново родился. Я решил связать свою музыку с литературой, живописью, кино, театром, словом, стать композитором-интеллектуалом. И стал писать музыку на великие стихи — Цветаевой, Хлебникова, Рильке.

А однажды в Доме творчества «Репино» познакомился с Дмитрием Дмитриевичем Шостаковичем, который заинтересовался моим концертом для фортепиано с оркестром. Я общался с ним два лета, вплоть до его кончины, это были короткие, но незабываемые встречи, все его советы и замечания я помню наизусть.

Про тебя можно сказать, что написав первую российскую рок-оперу «Орфей и Эвридика», ты проснулся знаменитым…
Да, в 29-летнем возрасте я написал оперу «Орфей и Эвридика» — и все узнали про Александра Журбина. Помню, платили большие авторские, меня сразу стали приглашать в кино и театры, на телевидение. Моя жизнь очень радостно покатилась именно по тем рельсам, о которых я всегда мечтал. И вот так до сих пор я и живу.

Заново влюбились в Юрмалу

Как ты проводишь время в Юрмале?
С удовольствием хожу на концерты в зал «Дзинтари». С удивлением узнал, что у него есть и Малый зал с прекрасной акустикой, идеально подходящий для камерных составов.

Меня очень тронул концерт Раймонда Паулса, посвященный памяти ушедшего поэта Иманта Зиедониса. Я знаком с Паулсом лет 40, помню его как человека очень организованного, всегда нацеленного на музыку, и при этом очень веселого и остроумного... Таким он и остался... Когда он говорил со сцены, зал громко смеялся, и хоть я не понимал, о чем речь, но смеялся тоже. А когда он садился за рояль и начинал блистательно играть — то джаз, то свои знаменитые шлягеры, то просто соло в оркестре, — это было прекрасно. И в его биг-бэнде собраны прекрасные музыканты, джазисты высшего класса.

В этот приезд мы с Ирой заново влюбились в Юрмалу. Ира много времени здесь провела в детстве, папа ее был известный писатель-переводчик Лев Гинзбург и они с семьей часто жили в Доме творчества писателей в Дубултах. А когда мы поженились, то стали ездить в Меллужи, в Дом творчества композиторов. Правда, недолго. Но с тех пор здесь не были. А сейчас нам так тут понравилось…

Мы объездили весь мир, были в Южной Америке, в Австралии, в Африке, жили в Штатах, но Юрмала — особенное место, здесь совершенно уникальное взморье, такого огромного песчаного пляжа нет нигде. Море, правда, не особо удобное для плавания. Я смеюсь: ты долго-долго идешь, чтобы окунуться, а пока возвращаешься обратно, успеваешь высохнуть.

Еще я здесь работаю над симфоническим полотном, которое я почти написал, это Восьмая симфония. Может быть, я назову ее Балтийской или Юрмальской, еще не знаю, но часто музыкальные произведения называют по месту написания.

У тебя здесь есть инструмент?
Он мне не нужен. Я пишу музыку в голове, так же как шахматист играет вслепую, не глядя на шахматную доску. Мне не надо нажимать клавиши, я и так все слышу. Хотя разные композиторы по-разному работают. Стравинский, например, всегда сочинял за роялем. А Прокофьев, наоборот, сочинял без рояля и только в конце окончательно все проверял на инструменте. Я, конечно, потом тоже все проверяю.

Но для меня главное — придумать интересную структуру. Я всегда пытаюсь это делать по-новому. Скажем, в Пятой симфонии у меня 15 частей, хотя у Бетховена максимум четыре, у Малера пять. А в Четвертой симфонии участвует огромный хор, солисты, танцоры. То есть каждая симфония — это особый мир.

В Восьмой симфонии я тоже придумал новую форму. Тебе первой скажу. Она должна будет исполняться за вечер дважды. Первый раз как гигантское фортепьянное произведение. То есть пианист будет сидеть и играть. А во втором отделении эту же музыку будет играть большой симфонический оркестр. И это будет дважды воздействовать на зрителей.

Полные залы «Дзинтари»

Интересны изгибы твоей композиторской судьбы. Начав с опер и симфоний, ты потом увлекся эстрадой, писал песни для ведущих артистов, музыку для кино, а сейчас снова вернулся к классике. Почему?
На самом деле я никогда классики не бросал. Но был период, когда я написал рок-оперу. Потом были песни для эстрады, для кино, публика любит легкую музыку, шлягеры, в 80–90-е годы я в этом довольно глубоко участвовал, стал популярным, работал со всеми звездами: Пугачевой, Лещенко, Кобзоном…

А потом пришло другое время, появились новые певцы, стили музыки, рэпперы, хипхоперы и прочий молодняк, который скорее говорит, чем поет, и мне все это стало неинтересно. Сейчас я песен не пишу, если только просят по какому-то специальному случаю. Например, недавно мне заказали песню, посвященную Иерусалиму. Был юбилей города, и меня попросили написать песню на русском. Она им так понравилась, что они перевели ее на иврит и поют на иврите.

Я слышала от продюсеров, что пандемия изменила вкусы публики, продать концерты даже Киркорова или Галкина сегодня сложнее, люди больше потянулись к классике.
Это подтверждают и полные залы на фестивале Rīga-Jūrmāla. Видно, что публика соскучилась по живым классическим концертам. Все записи, которые мы полтора года смотрели, даже из Метрополитен-опера, не дают ощущения присутствия, не те эмоции. Когда на твоих глазах певца засыпают цветами, а он их бросает в зал, происходит энергообмен! Мелочи, но из них состоит артистическая жизнь. А когда ты смотришь на экран и знаешь, что тут подрезано, там смонтировано, то пропадает ощущение жизни.

За месяц в Юрмале мы посетили множество концертов и два фестиваля. Очень серьезная программа была у Юрмальского фестиваля. Мы с удовольствием послушали Александра Антоненко в «Песне о земле» Малера. Мы давно знакомы с Александром, в Нью-Йорке он пел Отелло, и это был незабываемый Отелло, с белым лицом. Там принципиально не гримировали. А зачем? Отелло — человек, какая разница, какой он расы: мавританец, негр или белый.

Густав Малер тоже для тебя не чужой, ты писал диссертацию по его произведениям.
Да, мы знакомы (смеется). Когда-то я писал диссертацию о симфониях Малера. «Песнь о Земле» (Das Lied von Der Erde) — одно из самых мощных и вместе с тем загадочных его сочинений. Оно редко исполняется, считается, что для публики оно тяжеловато, и это правда. Малер переживал самый сложный период своей жизни, он знал, что ему осталось немного. Пожалуй, ни одно сочинение в мировой музыке не дает такого выпуклого и страшного представления о надвигающейся неизбежной смерти… Местами слушатели просто ощущают биение сердца и бесконечное одиночество несчастного композитора.

Исполнение было превосходным. Латвийский государственный оркестр под управлением молодого, но очень яркого дирижера Андриса Поги звучал мощно, а когда надо — мягко, грустно, нежно. Солисты Александр Антоненко и Занда Шведе великолепно исполнили труднейшие партии на прекрасном немецком языке.

Полный зал слушал как зачарованный.

Могу только поздравить Латвию, у которой есть дирижер такого класса, такие певцы. Вообще Латвия всегда была страной высокой культуры, и я рад, что эти традиции продолжаются.

Музыка вне политики

В 1988 году в Риге был поставлен твой мюзикл «Закат», который имел большой успех. А сегодня ты мог бы что-то предложить рижским театрам?
Да, я горжусь тем, что в 1988 году Аркадий Фридрихович Кац, на тот момент главный режиссер Театра русской драмы, поставил мой мюзикл «Закат» (есть второе название «Биндюжник и король»). Я знаю, что и сегодня Рижский русский театр ставит мюзиклы, там хорошие актерские голоса, там играет Раймонд Паулс. И у меня есть что предложить этому театру. От веселых мюзиклов до драматических, например, спектакль «Униженные и оскорбленные» по Достоевскому…

К сожалению, отношения между Латвией и Россией сегодня плохие, и рижскому театру, наверное, не просто взять и поставить произведение российского композитора. Могут упрекнуть из министерства: что у нас, своих нет? Но если здравый смысл восторжествует и театр проявит добрую волю, я готов. Даже могу пообещать, что найду на это деньги. Но их дадут только при условии, что театр скажет: да, мы хотим и будем ставить.

И конечно, я был бы счастлив посотрудничать с Латвийской оперой, в том числе с горячо мною любимой Кристиной Ополайс. Мы встречались с ней в Нью-Йорке, Вене, Париже, я горжусь этим знакомством и мечтал бы увидеть Кристину в своей опере «Анна К.». Да и директор оперы Эгилс Силиньш — прекрасный певец, я послушал в интернете его замечательное исполнение «Демона» Рубинштейна. Для него в «Анне К.» тоже есть роль.

Когда смотришь на политическую жизнь в России, кажется — ужас-ужас, а в культуре все бурлит: премьеры идут одна за другой, даже наш Алвис Херманис поставил у вас «Горбачева». Скажи, это только внешнее впечатление или на самом деле искусству все нипочем?
Как часто бывает, при сложной политической ситуации искусство расцветает. Могу сказать, что до последнего времени не было цензуры, ставь что хочешь: и балет «Нуриев» Кирилла Серебренникова идет в Большом, и Гоголь-центр работает. Но деятелям искусства все время намекают, а то и впрямую говорят: не трогайте Кремль, не трогайте Путина, выборы, политику, не призывайте к свержению режима. А в остальном ставьте и пишите что хотите.

Цензуры нет, а письма офицеров России на Ахеджакову есть. И Олега Меньшикова убрали из директоров театра по анонимке…
Это политика. Она влияет на все. А я все-таки пишу музыку, и тут ограничений нет, пиши любую — джаз, хип-хоп, рэп… Но в словах все-таки лучше быть осторожным.

Композитору все равно, какое время на дворе, в какую эпоху творить?
Конечно, не все равно. Композитор должен быть в курсе того, что происходит. Я имею в виду не политическую повестку, а творческую: что в опере, в балете, в мюзикле, в песне. Я постоянно хожу на премьеры, у меня есть Фейсбук, Инстаграм, Телеграмм, я все время подглядываю, интересуюсь.

Ты столько всего написал и создал, что понадобился целый фестиваль творчества Журбина, чтобы это показать. Первый шел 5 дней, а последний полгода. Как появилась эта идея?
Фестиваль — хороший способ привлечь внимание. Это я понял, живя в Америке. Концерт сегодня — уже не событие. А фестиваль, даже пятидневный — событие. Проходят пресс-конференции, премьеры, выставки, участвует большое количество артистов, собирается публика. Я понял, что это можно делать раз в 5 лет, в юбилейные годы, за это время можно создать много нового, чтобы быть интересным. Жаль, что пандемия не дала до конца осуществить полугодовую программу.

Не надо бороться с призраком

Ты 12 лет прожил в Америке, вырастил там сына, получил американское гражданство, создал свой театр «Блуждающие звезды», и — вернулся в Россию. Почему?
Я жил в Америке с 1990 по 2002 год. Американский опыт мне дал очень многое. Там я узнал, как делается западный шоу-бизнес, как делаются западные спектакли, участвовал в создании нескольких мюзиклов, сам играл в оркестре и был руководителем нескольких постановок.

Я создал русский театр, который назывался «Блуждающие звезды», в нем играли Елена Соловей и Борис Сичкин. За 10 лет мы поставили 10 спектаклей, сделали несколько бенефисов. Но это была радость для своих. Мировая слава нам не грозила, потому что театр без денег долго существовать не может.

Проведя в Америке 12 лет, я вдруг понял, что бьюсь головой об стенку. Моя композиторская карьера стояла на месте, американские оркестры мои произведения не играли, американские театры мои произведения не ставили. Я понял, что я словно борюсь с каким-то призраком, и этот призрак меня никогда не пропустит. Это совпало с неожиданным звонком из Москвы. «Александр, мы хотим, чтобы вы написали музыку к фильму «Московская сага». Это были мои старые знакомые, режиссеры, и я решил не отказываться от такого предложения.

И ты написал свои знаменитые «Тучи в голубом», ставшие одной из лучших песен о войне…
Да, эта песня стала народной. Мне не раз говорили ветераны, что помнят ее с фронтовых лет.

Ну, и тогда я полетел в Москву, снял какую-то квартиру и стал писать музыку для кино. Меня снова стали приглашать на телевидение, на радио. Я почувствовал себя в своей родной среде и понял, что не надо бороться с призраком, а надо заниматься своим делом, которым я занимался всю жизнь.

Ты жил в Америке в те годы, когда интерес ко всему русскому был огромен. Сейчас все изменилось. Бывая там, ты чувствуешь разницу? Каково сейчас быть русским в Америке? Например, твоему сыну, который там живет?
Ну, мой сын уже не русский. Он приехал туда ребенком, в 11 лет, и сейчас он американец. А внуки просто родились в Нью-Йорке.

А может русский композитор или актер сегодня сделать карьеру в Америке, открыть свой театр, например, как ты когда-то?
Трудно. Во всяком случае, никто тебя поддерживать не будет. Мне, например, Хиллари Клинтон написала потрясающее письмо, это была большая моральная поддержка. Мэр Нью-Йорка Джулиани тоже оказывал поддержку. Денег на театр никто не давал, но содействие было. Деньги давали преуспевающие русские эмигранты: дантисты, врачи, юристы.

Чтобы россиянину стать успешным в Америке, что нужно?
Это практически невозможно. Приезжают тысячи, а успешными становятся единицы. Барышников, Ростропович, Бродский. Но все они уже были легендами, когда приехали туда.

Музыка, которая держит на плаву

Про твоего сына Льва Журбина говорят, что он блестящий музыкант и даже превзошел тебя. Как ты к этому относишься?
Каждую победу сына я воспринимаю как свое личное торжество. Он действительно очень талантливый и композитор, и дирижер, и исполнитель. Лева играет божественно, Бог дал ему невероятные уши. Есть такой великий американский виолончелист китайского происхождения, Йо-Йо Ма, после Ростроповича это виолончель № 1 в мире. Так он написал Леве: я никогда в жизни не встречал человека с таким слухом, как у тебя.

Много лет Лева тесно сотрудничает со знаменитым Густаво Дудамелем, дирижером одного из ведущих филармонических оркестров в Америке — Лос-Анджелесского. С сентября этого года Дудамель назначен главным дирижером Гранд-Опера в Париже. Ему всего 40 лет, но он уже завоевал весь мир. Лева, можно сказать, его правая рука.

Не могу не спросить о твоей любимой жене Ире. Она хоть и делает вид, что командует тобой, но я думаю, не все так просто.
Когда меня спрашивают, кто у вас глава семьи, я с удовольствием отвечаю: Ира. И действительно, все семейные заботы на ней. Я ее слушаю и соглашаюсь. И счастлив, что у меня есть такая жена. При этом она пишет замечательные стихи, на которые я сочиняю музыку. Ира очень музыкальная, хорошо поет, хотя специально музыке не училась.

А вот что касается внуков, то они не хотят заниматься музыкой. Старший Беня играл на скрипочке, но сказал мне: деда, я ненавижу музыку. И бросил. Хотя кто знает, может, лет в 15 еще станет гитаристом.

Ну, а теперь поделись секретами своей молодости и работоспособности. Один я уже знаю: американский завтрак из хлопьев. Что еще?
Да ничего. Если человек работает, находится в тонусе и любит то, что он делает, это и держит его на плаву. В тот момент, когда я перестану писать музыку, я кончусь, я должен каждый день хотя бы несколько нот написать. У меня в голове всегда что-то варится. Никакой диеты у меня нет. Ну да, ем по утрам завтрак из американских хлопьев. А кроме этого ем мясо, рыбу, и вечером после концерта могу поесть, и пью все подряд, водку, виски, но немного, правда, я никогда не напивался. Последний раз это было, может быть, в школе.

А в «Русском самоваре», где ты работал по вечерам piano man, не было загулов?
Ну, приходилось и работать, и выпивать, и закусывать, иногда до 5 утра. Ну, представь, заходит Лайза Минелли или Роберт де Ниро… Или загулявший эмигрант просит сыграть «Снова замерло все до рассвета…» Я иногда играл по несколько часов подряд, не останавливаясь, и я горжусь, что все это выдерживал. Сейчас, наверное, так бы не смог.

И это все о нем

* Александр Журбин родился в Ташкенте в 1945 году.

* В 29 лет стал знаменитым, написав первую российскую рок-оперу «Орфей и Эвридика».

* Его музыка звучит в 60 фильмах и сериалах, в том числе в картинах «В моей смерти прошу винить Клаву К», «Эскадрон гусар летучих», «Письма мертвого человека», «Московская сага», «Тяжелый песок» и других.

* Он — автор 8 симфоний, 50 мюзиклов, 11 опер, 3 балетов, 300 песен.

* Журбин был ведущим популярной телепрограммы «Мелодии на память», вел на радиостанции «Орфей» передачу «Звуки мюзикла».

* Написал 9 книг.

* С 2002 года в России проходят фестивали музыки композитора Александра Журбина.

* Жена Ирина Гинзбург-Журбина — поэт, переводчик, автор нескольких книг.

* Сын Лев Журбин — известный американский композитор, дирижер, аранжировщик и мультиинструменталист.

Татьяна Фаст/«Открытый город».

Фото: из семейного архива Журбиных
 
15-10-2021
Поделиться:
Комментарии
Прежде чем оставить комментарий прочтите правила поведения на нашем сайте. Спасибо.
Комментировать
Журнал
№11(140) Ноябрь 2021
Читайте в новом номере журнала «Открытый город»
  • Мнение бизнеса : страной управляют всадники без головы
  • Где найти работников?
  • Елена Бушберг: <<OLAINFARM>> ждет большое будущее>>
  • Блеск и нищета латвийской королевы прессы
  • Эмигранты любви: опыт Канады