Ежедневный журнал о Латвии Freecity.lv
Надежда - это умение бороться в безнадежном положении.
Гилберт Кийт Честертон, английский писатель
Latviannews
English version

Бывший рижанин осуществил американскую мечту в Москве

Поделиться:
Михаил Идов.
В России о Михаиле Идове заговорили сразу же после того, как вышел его первый роман «Кофемолка». Читающая Америка с ним познакомилась немного раньше, когда он стал постоянным автором журнала New York Magazine. Но первыми литературный талант будущего главреда российской версии GQ оценили читатели газеты Diena еще в начале 1990-х.

Сегодня Михаил Идов — популярный американский журналист, модный русско-американский писатель, главный редактор российской версии американского глянцевого мужского журнала GQ (Gentlemen’s Quarterly), человек, который одинаково хорошо говорит и пишет на обоих языках. А в прошлом — рижанин, выпускник Пушкинского лицея, один из авторов самиздатовского школьного журнала Ars. Свою первую статью Михаил опубликовал в газете Пушкинского лицея, а первый рассказ вышел в приложении к газете Diena.

С момента учебы в университетах Кливленда и Мичигана будущий писатель сменил около десяти работ: несколько лет играл и пел в рок-группе, был официантом, барменом, переводчиком, продюсером новостной программы на NBC, потом — на канале RTVi (тогда еще НТВ-Интернешнл), писателем-фрилансером, музыкальным критиком и даже совладельцем маленького кафе.

Только к 30 годам Михаил нашел работу по душе — стал постоянным автором журнала New York Magazine. А в 2009 году в США вышел в свет его роман Ground Up, написанный на английском языке. Идов перевел его на русский под названием «Кофемолка» и наутро… проснулся известным русским писателем.

В Америке он с 1992 года, куда эмигрировал из Латвии вместе с родителями. Уезжал с тяжелым сердцем. Но за 20 лет жизни прижился, получил хорошее образование, сделал блестящую карьеру и стал своим.

Последние два года Михаил живет и работает в Москве, каждый день у него расписан по минутам. Для журнала Открытый город он нашел время в свой условно выходной день. Наша встреча должна была уместиться в промежуток между детским праздником, на который он был приглашен вместе с двухлетней дочерью Верой и женой Лили, и деловым обедом. Но судьба распорядилась иначе, явно подыграв Открытому городу. Поднимаясь с Михаилом на 11-й этаж в редакцию GQ, мы субботним утром застряли в лифте в пустом здании бизнес-центра. Более удачную возможность — наговориться с занятым человеком — трудно было придумать.

Побег из Риги 90-х

— Здравствуйте, мы в лифте застряли. В каком? Да откуда ж я знаю? В нашем бизнес-центре их 4, — сказал в трубку Михаил Идов.

Но я был только рад тому, что появился шанс растянуть наше общение и расспросить Михаила обо всем поподробнее. Прежде всего, о его рижской жизни.

…Первые 16 лет жизни Михаил Идов, тогда — Миша Зильберман, прожил в Латвии: родился в Юрмале, переехал с семьей в центр Риги, на тогдашнюю улицу Карла Маркса (ныне Гертрудес), а потом — на Блауманя. Учился в Пушкинском лицее на Саркандаугаве. В классе было всего три мальчика на 25 девочек. И все трое сегодня талантливые литераторы: Михаил Идов, житель Нью-Йорка, Александр Гаррос, обосновавшийся в Москве, и Алексей Евдокимов, оставшийся в Риге.
Решение об эмиграции в США семья Зильберман-Идовых принимала очень тяжело.

— Я страшно брыкался и не хотел уезжать, потому что за месяц до отъезда в приложении к газете Diena впервые опубликовали мой фантастический рассказ. Я был уверен, что, уехав, навсегда оставлю блестящую литературную карьеру, — вспоминает Михаил и снимает куртку, в замкнутом пространстве лифта становится душно.

О первом литературном опыте Михаил говорить не хочет. Хотя сюжет помнит, а пожелтевший экземпляр газеты до сих пор хранится у родителей.

Что же касается решения об отъезде, то семья Зильберман-Идовых была вынуждена его принять. И даже Михаил в итоге согласился. Случилось это после мерзкого уличного инцидента.

— Латвия 1992-го была еще менее гостеприимным местом для русскоязычного еврея, чем советская Латвия. Это, к сожалению, факт. Шансы уехать из Союза у моих родителей были с конца 70-х, но они не хотели — были советскими патриотами, хотя и не суперлояльными режиму. А вот бабушка была коммунисткой, причем настоящей, идейной. В 1989 году, когда в стране было плохо с продуктами, а депутаты проголосовали за то, чтобы повысить себе зарплаты, она от возмущения положила партбилет на стол. Это было еще до того, как то же самое сделал Ельцин. Тогда это был еще Поступок. Но мы совершенно не были настроены на эмиграцию. А вот то, что началось после распада Советского Союза…

Михаил на минуту задумывается, вытаскивая из памяти не самые приятные эпизоды своей жизни.

— Единственный раз, когда меня и отца избили на улице — просто так, за внешний вид — был именно перед этим решением. И, к сожалению, сопровождалось все эпитетами на латышском языке. На нас напали трое мужчин, и я прекрасно помню, как они кричали: «Ebreji! Židi!»

Классическая дилемма для еврейской семьи… Вспоминаю фильм Романа Полански «Пианист» с теми же сомнениями семейства Шпильманов — уезжать или остаться. Зильберман-Идовы тоже до последнего сомневались. Родители Михаила боялись потерять работу: отец был инженером в НИИ вагоностроения, мама — библиотекарем в техникуме легкой промышленности. Статус «негражданина» с поражением в правах, которым всех членов семьи наделило молодое латвийское государство, тоже не сулил ничего хорошего. Но даже это не пугало, последней каплей стало именно нападение на улице. После этого Михаил с родителями и бабушкой стали готовиться к отъезду.
Хотя, кажется, американец Идов уже всех простил, и по прошествии двух десятков лет даже пытается найти оправдание всему, что тогда происходило.

— Отчасти я понимаю, почему такое творилось — это был совершенно необходимый откат на противоположные позиции после четырех десятилетий унижений и притеснений, который испытывал латышский народ. В некотором роде это было заслуженно… Но все равно на своей шкуре испытывать такое довольно сложно, — признается Михаил.

В это время нас прерывает чей-то крик снаружи. Пытаемся разобрать слова, кажется, это охранник понял, что мы застряли. Михаил кричит ему в ответ, что лифтера уже вызвали и снова набирает телефон аварийной службы:

— Через сколько будете? Через 20 минут? Хорошо.

Дуэт мог превратиться в трио

После отъезда в США Михаил Идов не оставлял надежд вернуться в Ригу. Он писал письма Гарросу и Евдокимову, они отвечали ему в Кливленд (штат Огайо), где тогда проживала семья Зильберман-Идовых. Говорит, что хранит эти письма до сих пор.

— Забавно, что через год после моего отъезда Гаррос с Евдокимовым стали писать дуэтом. Интересно, если бы я остался, мы бы втроем писали, в каких-то иных комбинациях или каждый по отдельности? — задается он вопросом.

Между прочим, такой вариант был вполне реален: с первого взгляда Михаил Америку не оценил, пошел работать в McDonald’s, чтобы скопить денег на билет до Риги и вернуться. Мудрые родители все-таки уговорили сына купить билет в оба конца, но обратный — с открытой датой. Счастливый, в 1993 году он снова прилетел в Ригу, поселился у Гарроса… И неожиданно понял, что за год, как он сам говорит, Америка успела в него просочиться, и ему было уже неуютно в Латвии. Идов снова сел в самолет и на этот раз окончательно уехал из страны.

— Вы где? — прервал воспоминания Михаила чей-то крик на одном из этажей. — Постучите по двери, чтобы я понял, где вы застряли. Так, все! Больше ничего не делайте, буду работать.

Электромеханик принялся за наше спасение, а Михаил снова погрузился в воспоминания.

В следующий раз он прилетел в Ригу только в 1998 году. К тому времени город заметно изменился, да и Михаил стал уже настоящим американцем. Получил образование — вначале поступил в университет в Кливленде, затем изучал теорию кино в Мичиганском университете в Энн-Арборе.

Биографические тайны

В третий раз за эти 20 лет он побывал в Риге уже в 2012 году — привез на свою родину жену Лили. Она очень удивилась, когда увидела на надгробной плите на Лесном кладбище, где похоронен дедушка Михаила, надпись: «Григорий Абрамович Идов». В браке Михаил и Лили живут уже 12 лет, но ей всегда казалось, что Идов — это псевдоним. Оказалось — нет, настоящая фамилия деда Михаила и, соответственно, девичья его мамы. Об этом факте знают немногие.

— Я был летом, и меня поразило, насколько приятный, удобный, небольшой и полупустой город Рига. Город, который в детстве мне казался мегаполисом, — Михаил говорит о нем так, словно описывает по-настоящему близкого человека. — Рига полностью предопределила мое понимание того, как должны быть построены города. Как должен выглядеть город, в котором мне комфортно. До сих пор, когда я где-то оказываюсь, я подсознательно ищу эквиваленты Риги. В этом плане мне Нью-Йорк очень близок, потому что он построен по похожему принципу: он квадратный, расположение его домов и улиц логично. Меня реально сводит с ума лучевидность Москвы, этот радиальный город. Скоро два года, как я живу здесь, но постоянно ловлю себя на мысли, что не понимаю, в какой точке города нахожусь.

— Попробуйте открыть двери, — снова прерывает рассказ Михаила голос из потустороннего мира.

Вдвоем оттягиваем телескопическую дверь и чувствуем, наконец, прилив свежего воздуха. Но глаза упираются в кирпичную стену. «Замуровали нас, похоже», — шучу я. Оказывается, мы застряли где-то между восьмым и девятым этажом. Голос снова просит вручную закрыть дверь, больше ничего не трогать и ждать.

— А еще, когда я в последний раз гулял по Риге, все время прикидывал: может, купить квартиру? В Риге дома невероятной красоты, их можно сравнить с архитектурой османовского Парижа. Но пока я не решился. Знаю, что в России точно никогда ничего не куплю. Во-первых, это страна с очень хорошо задокументированной историей неуважения к частной собственности. Во-вторых, разумеется, в Москве совершенно бессовестно перегрет рынок, и покупать что-либо, кроме еды, просто не имеет никакого смысла.

О том, чем сегодня живет Рига, Михаил знает, как он сам говорит, по минимуму. И что забавно — благодаря Нилу Ушакову. Нет, они не знакомы. Но как-то Идов подписался на страницу мэра в Facebook.

— Он мне чем-то симпатичен, поэтому я слежу за тем, что происходит в Латвии, его глазами, — говорит Идов.

И тут лифт неожиданно трогается, двери открываются, и на нас смотрит довольный электромеханик: «Можете спокойно ехать. А если вдруг еще раз застрянете, я на месте — освобожу вас быстрее…»

К счастью, больше его услуги нам не понадобились. Для субботнего утра в Москве мастер и так совершил чудо.

Мы поднимаемся на 11-й этаж, заходим в редакцию, и тут Михаил неожиданно говорит:

— А хотите, расскажу историю, которая никогда и нигде не публиковалась? Полный эксклюзив! Мало кто об этом знает, но с Сашей Гарросом и Лешей Евдокимовым мы записали три музыкальных альбома. Ни один из нас в тот момент не умел играть ни на одном музыкальном инструменте. Петь мы тоже не умели. Понятно, что единственным стилем, в котором мы могли выступать, учитывая наши данные, был авангардный панк. Где-то у меня есть кассета с одним из этих альбомов. Возможно, единственный экземпляр. Первые два альбома мы записывали на бытовой магнитофон, а третий, когда я приехал в 98-м году, уже на видеокамеру. Только к тому моменту я уже научился играть на гитаре, и это было уже не так интересно. А вот первые два альбома — они по-настоящему оригинальны.

Американский прорыв с русским акцентом

После ностальгического лифта обстановка солидного офиса требует другой тональности, и я перехожу к более обстоятельным вопросам.

Михаил, насколько тяжело было окунуться в мир с другим укладом жизни и другой языковой средой?
Как и любому человеку, вырванному из какого-то контекста. Одно из самых чудовищных ощущений в жизни, когда ты знаешь язык достаточно хорошо, чтобы изъясняться на нем, но плохо, чтобы полностью быть собой. Ощущение, что ты поглупел. Отчасти из-за этого я не могу заставить себя выучить французский. Это ужасно, когда ты можешь придумать остроумный ответ на реплику только через три часа… Такая перспектива по-настоящему пугает.

Обозревателем New York Magazine вы стали в 2006 году. Как случился ваш прорыв? Это было планомерное движение к цели или благоприятное стечение обстоятельств?
Абсолютное стечение обстоятельств. Мне просто повезло с одной статьей, которую я написал для нового журнала Slate. Она стала хитом, и после этого мне стали предлагать работу, у меня появился литературный агент, стало легче. Агент до сих пор у меня есть. В основном занимается моими книгами, правами на экранизацию. Но иногда ее агентство помогает мне с публикацией статей. Скажем, когда я хочу разместить колонку в New York Times или The Wall Street Journal. Она занимается стратегическими вещами.

Роман Ground Up сделал вас известным в США…
Это, наверное, преувеличение. В Штатах меня все-таки знают как журнального автора.

Но в России-то точно о вас заговорили после выхода «Кофемолки». Некоторые критики стали вас называть вторым Набоковым.
Нет, никто меня так не называл.

Я сам читал несколько рецензий, где есть это сравнение.
Нет, нет, нет. Люди периодически припоминают Набокова как исторический прецедент — человека, который написал роман на английском, а потом сам перевел его на русский. Я очень рад тому, что меня вспоминают именно в этом ключе. Но на этом все сравнения заканчиваются, и должны заканчиваться! Потому что Набоков — величайший писатель ХХ века, а я — ремесленник средней руки. И сатирик. Я всячески против этих сравнений, помимо того, что мне очень лестно иметь в своей биографии такой фактоид, что я стал вторым после Набокова человеком, который написал один и тот же роман на английском и на русском. Но если говорить вообще о романах на двух языках, это происходит сплошь и рядом. Люди переводят сами себя. На французский с английского, с французского — еще на какой-то... Ничего исключительно в этом как раз нет.

В Москву через Болотную площадь

Как вы получили предложение возглавить российскую версию американского журнала GQ?
В декабре 2011-го я был в Москве по заданию New York Magazine — писал о протестах на Болотной и Сахарова. И я очень горжусь той статьей, которая вышла. Это был первый большой материал о новом виде протеста, который тогда возник. Пока я был здесь, стало известно, что предыдущий редактор GQ уходит. Я был знаком с тогдашним президентом Conde Nast (американское издательство, выпускающее такие журналы как Architectural Digest, Bon Appétit, GQ, The New Yorker, Vanity Fair, Vogue и др. — А.С.) Кариной Добротворской. До этого встречался с ней в Нью-Йорке. И вот она звонит и спрашивает, не хочу ли я прилететь и поговорить с ней на эту тему. А я ей отвечаю: «Знаете, я вообще-то в пяти кварталах от вас…»

Надо же, еще одно стечение обстоятельств…
Да, и это тоже самое настоящее стечение обстоятельств: оказаться в Москве, когда Карина обо мне вспомнила, да еще так близко от нее. Мы встретились, и я принял предложение стать главным редактором русской версии GQ.

Как жена восприняла ваше предложение переехать из Нью-Йорка в Москву?
Для Лили это было страннее, чем для меня. Она-то как раз москвичка. И если для меня приезд в Москву означал долгую командировку, то для нее — возвращение домой, на которое она никак не рассчитывала. 15 лет назад Лили уехала учиться в США, мы познакомились с ней в Нью-Йорке, 12 лет назад поженились, и тут мы едем в Москву... Но в отличие от меня Лили вполне комфортно чувствует себя здесь. Она — фотограф. Недавно в одной из лучших галерей страны — «Триумф» — у нее была прекрасная сольная выставка. Сейчас она работает над другими проектами.

Что вы думаете о сегодняшней литературе, кого читаете, есть ли любимые авторы?
Для человека, который считает себя писателем, я преступно мало читаю серьезной современной литературы. Четыре-пять романов в год. В этом году, например, страшно сказать, я наконец-то добрался до Дженнифер Иган, в русском варианте название ее романа чудовищно переведено как «Время смеется последним». Это очень хороший роман. Но это Пулитцер за 2011 год. Так что с таким опозданием я все ловлю, к сожалению.

А из русских авторов кого вы можете назвать? Или на русском читаете меньше?
Да, я довольно мало читаю на русском. Лучшее, что я прочел за последние несколько лет, это Сергей Болмат. Считаю, это лучший автор, пишущий на русском языке за последние 10-15 лет. А его роман «В воздухе» с 2000-х годов, наверное, лучшее, что было написано в России. Еще один отличный роман, который я прочитал недавно, это еще не вышедшая книга под названием «Бывший сын» Саши Филиппенко. Роман выходит этой осенью. Он написан на белорусской фактуре. Это 10 лет жизни в Минске при Лукашенко, а по стилю, напряжению, по красоте роман временами напоминает «Белую гвардию» Булгакова.

Колонки не должны заменять журналистику

В чем, по-вашему, различие СМИ Америки и России?
Когда я сюда приехал, мне все говорили: как вы будете работать в такой уникальной сфере российской журналистики? Как вы к ней привыкнете? Я здесь почти два года, и не вижу никакой уникальной российской журналистики. Есть две школы, которые разнятся между собой довольно серьезно: это американская и европейская журналистика. При этом российская школа ничем существенным не отличается от европейской. Более того — это совершенно органичная часть европейской журналистики. Она мало чем отличается от британской, французской школ.

Но все-таки разница есть...
В американской школе заметен перевес в сторону длинной литературной формы — репортажа и сухого репортерского изложения фактов. В Европе в репортерские материалы очень часто закрадываются эмоции и личный опыт автора, и при этом они гораздо меньше умеют и любят писать и читать как раз длинные литературные вещи в стиле новой журналистики, у истоков которой стоял журнал New York Magazine. При этом существует такая тирания публичного интеллектуала, засилье колумнистов. Оно одинаковое в России, Франции и Англии. Я не любитель жанра колонки, и с большим трудом переношу необходимость ее поддерживать на страницах своего журнала. Но тут ничего не поделаешь — это европейская традиция. Не русская, а именно европейская.

За что вы не любите авторские колонки?
Потому что такой вещи, как универсальный специалист по всем темам, практически не существует. Очень мало, практически нет такого живущего на земле человека, чье мнение на любую тему, в любой отрасли меня бы одинаково интересовало. Хорошо, когда имеется набор комментариев на одной полосе, просто как-то отражающих спектр мнений по тому или иному вопросу. Страшно, когда колонка начинает заменять собой журналистику, репортерские навыки, умение, черт возьми, поднять телефонную трубку и позвонить кому-то за комментарием. Страшно, когда вместо этого молодые люди пытаются пробиться в журнал только с идеей, что они будут писать колонки и одарят мир перлами своей мысли.
Колонка для меня — это золотые часы при выходе на пенсию, это приз за выслугу лет, это человек, который больше не может писать репортажи. Вот тогда ему доверяется колонка, где он мирно пасется до конца своих дней. Почему молодые люди хотят это делать, я понять не могу. Наверное, для того, чтобы видеть свое лицо в журнале, обрисованное грифелем.

Экономическое давление хуже цензуры

Хватает ли вам свободы слова в России?
Мне — да, потому что глянец существует в несколько уникальном положении. Даже несмотря на все более и более серьезные ограничения свободы слова за последние 12 лет. Всегда подразумевалось, что глянец — это как бы элиты, разговаривающие сами с собой, и поэтому цензуры как таковой там вообще никакой не было. У меня на последней полосе GQ целый год публикуется комикс, в какой-то момент там были нарисованы дочки Путина в хиджабах, но никто даже бровью не повел. Для меня это совершенно нормально — сатира есть сатира. Но в общей нервной обстановке, скажем, КоммерсантЪ-Власть не могла бы себе такое позволить. А поскольку GQ рассматривается как одна из стенгазет московских элит, то может быть нам позволяется больше.

С другой стороны, существует экономическое давление, которое начинает немного раздражать. Например, законодательный запрет на рекламу алкоголя и сигарет стоил нам почти четверти нашей рекламной базы. Вот это меня беспокоит. Потому что одно дело — сражаться с реалиями рынка, а другое — когда у тебя внезапно росчерком пера отбирают четверть рекламной базы. Такие вещи меня на самом деле больше беспокоят. И, разумеется, этот закон о пропаганде гомосексуализма, который действительно очень сильно взбудоражил наших корпоративных юристов. Теперь им эта пропаганда всюду мерещится. Но писать об искусстве, современном кино, живописи, театре, как-то обходя стороной гей-тематику, — это неестественно, и я не собираюсь это делать.

Все тексты перед публикацией у вас читают юристы?
Как во всех журналах. И это правильно, потому что юристы смотрят, чреват ли тот или иной материал потенциальным иском от какой-то из обиженных сторон.

А ваши собственные политические взгляды не мешают жить и работать в Москве? Мне кажется, вы симпатизируете «несистемной» оппозиции.
Нет, я не на стороне оппозиции. Я — гражданин США, член Демократической партии США, и я на стороне демократов.

Вы сказали, что предложение возглавить русскую версию журнала GQ было лучшим предложением для вас на сегодня.
GQ — это один из лучших журнальных брендов. Он существует как самостоятельный журнал с 50-х годов прошлого века. Это первый в мире журнал, который умудрился совместить потребительскую культуру с первоклассной журналистикой. Почти все остальные журналы перекошены либо в одну, либо в другую сторону. Именно поэтому всегда существуют разные мнения: одни уверены, что GQ – это занудные длинные материалы, другие — что это журнал про штаны.
Я очень горд, что обе стороны одинаково правы. Ну, кроме того, что материалы занудные. Потому что в сферу интересов современного мужчины, в сферу интересов современного человека, на мой взгляд, входит, разумеется, и материальная культура, и культура как товар, и политика, и спорт, и телевидение, которое в последнее время стало лучше, и кино.
Любая концентрация на одной из этих вещей в ущерб другим не дает результата, и попытка «снобировать» материальную культуру в пользу высокой духовности для меня разит в первую очередь совком, когда интеллигентностью отгораживались от ужасов советского быта. Именно в этом плане для меня GQ близок к идеалу.

Алексей Стефанов, собкор "Открытого города" в Москве


07-12-2013
Поделиться:
Комментарии
Прежде чем оставить комментарий прочтите правила поведения на нашем сайте. Спасибо.
Комментировать
Журнал
№12(105) Декабрь 2018
Читайте в новом номере журнала «Открытый город»
 
  • Андрис Америкс: строим планы вместе с Роттердамом
  • Закулисные игры "Янтарного берега"
  • Почему из русских не получилось хуацяо?
  • Андрис Лиепа мечтает открыть в Риге музей знаменитого отца
  • Аркадий Новиков: Секреты успешного ресторатора