Ежедневный журнал о Латвии Freecity.lv
Мне нравятся только два типа мужчин: наши и иностранцы.
Мэй Уэст, американская актриса, сценарист, драматург
Latviannews
English version

Игорь Верник: «Я — спринтер, который бежит марафонскую дистанцию»

Поделиться:
В интервью «Открытому городу» популярный актер был непривычно серьезен.
Он служит в Московском Художественном театре с 23 лет — народный артист России Игорь Верник. А еще он работает на телевидении, поет и сочиняет песни, пишет книгу, занимается благотворительностью, в балете Большого театра «Нуреев» играет единственную драматическую роль, в спектакле МХТ «Мужья и жены», который в конце октября показали на «Золотой Маске в Латвии», играет Джека… и почти не улыбается. Ни на сцене, ни во время интервью. Поэтому возникает ощущение, что видишь его впервые.

Глядя на вас, поневоле вспоминаешь фразу Оскара Уайльда: обаяние есть профессия. Но это такая редкость, что мало у кого можно спросить, легко ли эта профессия дается и нужно ли в ней совершенствоваться.
А Уайльд так говорил? Что обаяние — профессия? Потрясающе. В очередной раз убеждаешься в том, что он гениальный формулировщик — помимо того, что гениальный писатель… Но я не могу сказать, что обаяние — часть моей выстроенной жизненной стратегии. Я его не культивировал и никогда не превращал — не обращал — в средство для достижения той или иной цели. Это то, что достается по наследству точно так же, как, ну не знаю, как выпирающие ключицы, вьющиеся волосы или ровный нос. Ты получаешь это и просто с этим живешь. А профессия для меня — это то, во что ты вкладываешь силы, прежде чем стать мастером.

С другой стороны, не хочется кокетничать. Сам себя и опровергну: да, обаяние — все-таки работа. Я говорю это, оглядываясь внутренне по сторонам, думая о маме и о папе. Мамы уже нет, а папа, слава Богу, со мной, рядом. Так вот папа — человек невероятного обаяния, но это обаяние вырастает из его влюбленности в людей, в талант, из внимания к мелочам, из неподдельного интереса к жизни во всех ее проявлениях. Из этой вот поразительной включенности, которая притягивает всех, как магнитом. Все хотят быть рядом с ним, чтобы очутиться в ауре любви, ауре тепла. А люди, которые недобры, сварливы, завистливы и источают презрение, которые демонстрируют свое превосходство и недовольство — рядом с ними не хочет находиться никто. И очевидно, что эти люди лишены обаяния.

Мы с папой недавно как раз об этом говорили. Знаете, каждый ведь имеет (и чем дальше, тем больше это проявляется) маленькие и большие проблемки: здесь кольнуло, там стрельнуло, тут что-то не то. Просыпаешься утром, перед глазами серые занавески. Открываешь их, думаешь, что все изменится — а ничего не изменилось. Ни капли света, потому что облака лежат у тебя прямо на окне. Серые. Свинцовые. Выходишь из дома. Вытягиваешь себя за волосы. Улыбаться не хочется, но надо улыбнуться, физически произвести эту процедуру, размять себя улыбкой, как атлет — гирями. Это простейшее движение, никак не связанное с твоим настроением, меняет состояние внутри. И эту работу нужно проделать. Иначе превращаешься в усталого зануду.

Вы выпустили альбом «На бегу». Вы играете Корзухина в спектакле «Бег». Простое совпадение?
(Смеется.) Думаю, да, совпадение в каком-то смысле. Что касается спектакля «Бег», — мне всегда нравились постановки Сергея Васильевича Женовача, и, конечно, я мечтал с ним поработать. А тут еще такой материал и такая роль! Репетиции с Женовачом — настоящая школа психологического театра.

Ну а альбом «На бегу» я мог выпустить еще лет 15 назад… Но вот это мое бесконечное движение, моя вот эта всеядность, мое желание соединить несоединимое, сделать то, что самому хочется, с одной стороны, а с другой — сделать то, что тебе предлагается… Вот это все превращает жизнь в какой-то… Не хочется сказать — бег, но в бег, конечно. Знаете, как я себя называю? Я — спринтер, который бежит марафонскую дистанцию.
 
С Паулиной Андреевой в спектакле «№ 13». Фото: Екатерина Цветкова
С Олегом Табаковым в спектакле «Дракон».
С Ренатой Литвиновой в спектакле «Свидетель обвинения».
Сцена из спектакля «Нуреев».
Сцена из спектакля «Светлый путь: 1917». Верник играет Ленина, Паулина Андреева — Александру Коллонтай. Фото:

«Нуреев» и Ленин

Это опасное дело. Можно не рассчитать силы.
Верно. Это мой вечный вопрос к самому себе, правильно ли это. И этот вопрос я задаю себе много лет. Но если я его задаю себе много лет и все еще, фигурально выражаясь, бегу, то, может, это и неплохо.

Важно ведь другое: куда ты устремлен. Скажем, в то же самое время, когда я репетировал «Нуреева» в Большом театре, я репетировал Ленина в спектакле МХТ «Светлый путь». Заканчивалась репетиция в Камергерском переулке — я бежал на Театральную площадь, в совершенно другую историю. Оттуда бежал снова в Камергерский, играть спектакли… Именно что бежал. Потому все определяли секунды. Я, конечно, не успевал поесть, я недосыпал катастрофически. Но отказаться от такой возможности?! Да, Ленин — сложнейший образ, который требует внутреннего ресурса, но как у меня язык повернулся бы сказать Кириллу Серебренникову: нет, я не буду играть в «Нурееве»? Такой шанс выпадает один раз в жизни.

Спринтер… Знаете, есть очень много примеров, когда актер в каком-то возрасте вспыхивает — и потом как-то растворяется во времени. Почему? Вроде — казалось бы. Не знаю, почему. Это как спросить себя, что такое харизма. Мне кажется, и на сцене, и в кадре интересно следить за человеком. За его самостью. Личность интересна — потому что она, собственно, и окрашивает образ героя. А все предложения, на которые я откликаюсь, мимо которых не могу пройти, строят меня как личность.

Вы много нового открыли, сыграв в «Нурееве» в Большом театре и соприкоснувшись с миром балета?
Конечно. Это единственная драматическая роль в спектакле, и когда Кирилл меня позвал... Я знал о свойстве глаз расширяться, но не знал, что есть что-то, что позволит им увеличиться до такого размера. Да, это удивительно было, тем более что я знал, — и Кирилл об этом говорил, — что «Нуреев» это именно балет, но в результате там есть и оперные артисты, и драматические, что впервые на сцене Большого театра... Даже не хочется называть это мультимедийным действом, это неправильно. Это такой симбиоз жанров. И в нем родилась история судьбы Нуреева, рассказанная на разные голоса, что ли. Кирилл потрясающе это сделал. А я…

У меня же еще в детстве был первый «вход» в пространство этого театра. Отборщики из Большого пришли к нам в музыкальную школу имени Прокофьева и пригласили на прослушивание в детский хор Большого театра. Я помню, что сидела комиссия, я пел «То березка, то рябина, куст ракиты над рекой». Отнеслись ко мне, в общем-то, благосклонно, я видел, что им нравится… Спросили, сколько мне лет, — мне было 11 или 12, — и сказали, что очень скоро, к сожалению, у меня начнет ломаться голос… И двери Большого, огромные, тяжелые, высоченные, закрылись за мною, как бы дав мне пинка. Я вышел на морозную улицу. Валил снег. Нет, я никогда не думал стать оперным певцом, не мечтал об этом. Но было такое отчаяние, что меня вытолкнули оттуда. Поманили — и вытолкнули. И какая-то внутренняя заноза во мне сидела. Это не значит, что я не пересекал больше порог этого театра, но с той стороны, со стороны служебного входа, — нет, если уж я бывал на спектаклях, то только как зритель…

И вот через много лет я вновь оказался перед теми самыми дверьми. Они по-прежнему были тяжелыми и высокими, но уже не такими тяжелыми и высокими, как в детстве, и вошел я в них, конечно, уверенней. В каком-то смысле я взял реванш по отношению к этой сцене, вообще по отношению к Большому театру. Это такая моя личная история.

И с актерской точки зрения это безумно интересно. Потому что, во-первых, я люблю балет, а во-вторых, выходя на Историческую сцену Большого театра даже драматическим артистом, ты все равно подчиняешься ее законам. Твое тело тоже должно существовать в некоем пластическом рисунке, хотя у меня там нет, естественно, танцевальной партии, я не хожу в лосинах и не делаю прыжки. И тем не менее… Плюс то, что я играю за время спектакля и аукциониста, и доносчика, и представителя органов, и фотографа Ричарда Аведона, и читаю письма Нурееву от Натальи Макаровой и других танцовщиков, которые с ним работали, все эти замечательные тексты… Это, конечно, удивительный вираж судьбы.

Вас в прошлом сезоне номинировали на «Золотую Маску» за «Дракона». А вы, будь ваша воля, за какую роль, за какой спектакль себя бы выдвинули?
Премии определяются глазами и взглядом со стороны. Сам бы я, наверное, не стал свои роли делить на те, которые могли бы быть отмечены «Золотой Маской» и не могли бы. Актер — он каждую свою роль любит и ценит. И ни одну свою роль я не обижу.

Но, конечно, очень жаль, уж так сложились обстоятельства, когда в связи с тем, что Олег Павлович Табаков заболел, не было возможности показать «Дракона» после того, как его номинировали. (По регламенту «Золотой Маски», список претендентов на премию составляет экспертный совет, а члены жюри подключаются к работе на следующем этапе. — Прим. ред.) Я очень дорожил этим спектаклем — такого персонажа играть, в таком партнерстве, в такой истории. Это ведь должно повезти, чтобы все сложилось, чтобы совпал и материал, и желание режиссера, и взгляд режиссера… У каждого актера есть некий коридор, в котором его видят. Коридор представлений о его возможностях. Если хотите, амплуа, в котором его используют. И когда выпадает шанс выйти далеко за рамки этих представлений, это большая ответственность и большая удача. Но что делать. Жизнь.

«С Богомоловым же ничего не знаешь наперед»

«Дракон», «Мужья и жены», «Событие», «Процесс», «Централ Парк», «Мушкетеры» — вы уже столько раз работали с Константином Богомоловым, что вас, наверное, можно назвать его актером.
Мы еще «Собачье сердце» думали делать по Булгакову, но не сложилось по авторским правам… Хотя, наверное, это режиссера надо спрашивать, кто твои актеры.

Зачем? Программку откроешь — и сразу все видно.
Безусловно, есть какие-то человеческие соединения и творческие. В этом смысле был прекрасный период, когда мы с Костей из работы в работу делали что-то вместе, и каждая следующая работа становилась по-настоящему новой. С Богомоловым же ничего не знаешь наперед.

То есть легче со временем не становится.
Наше дело — это всегда поиск. Нельзя сделать что-то и сказать себе: все, я уже знаю, как надо. Нет. Каждый раз ты заново проходишь путь, каждый раз заново скелет обрастает нервными окончаниями, мышцами, мясом, если нужно — заплывает жиром, если нет — становится упругим. В зависимости от роли.

«От Ивара Калниньша исходит ощущение успеха»

Давным-давно мы снимали фильм об Иваре Калниньше, и выяснилась поразительная вещь: он никогда не был безответно влюблен. То есть целый пласт романтических переживаний ему не открылся за всю жизнь. У вас есть своя территория непознанных эмоций?
Ивар… Знаете, я был им очарован, когда он играл эти свои известные роли, даже снимался с ним в фильме «Взбесившийся автобус», и мне тоже всегда казалось, что он такой победоносный человек. При том, что, думаю, у Ивара непростая судьба, мне известны какие-то вещи... Но вот это ощущение успеха, профессионального и мужского, от него исходит абсолютное.

Что касается эмоций, я поздравляю Ивара, если у него это так… У меня довольно большая территория неразделенной любви. И вообще большая территория желаемого и не полученного. Или недополученного. Эмоции, которые я играю на сцене…

Ну конечно, профессия у нас уникальная, потому что ты можешь пережить ситуации, которые не дай Бог пережить в жизни. Но ты их можешь сыграть в кино или на сцене. И таким образом узнать про себя какие-то вещи. Открыть в себе какие-то шлюзы, какие-то свойства. Потому что в каждом из нас намешано все. И женского достаточно, и мужского, и прекрасного, и нелицеприятного. Но я думаю, что все-таки опыт личных переживаний является самым драгоценным в этой профессии, и этот опыт у меня довольно велик, мне кажется. Есть ли что-то, чего я не знал? Я никогда этого для себя не формулировал. Ну что, например?

Ненависть. Последняя степень отчаяния.
Я знаю, что такое отчаяние, я знаю, что такое ненависть. Я знаю разные степени и того, и другого. Все дело в том, как ты перемалываешь эти чувства. Во что ты их обращаешь. Как ты с ними живешь. В прапамяти, в пластах сознания находится все, что знаешь ты и что знали поколения твоих предков. В определенный момент какой-то аромат может вызвать у тебя счастливейшее воспоминание из детства. Раз — всплывает и уходит обратно, опять лежит в той ячейке в микронном состоянии.

То же самое с эмоциями. Они все в нас есть. Как радуга, как палитра. Как это тобою контролируется, регулируется — другой вопрос. Я вот вспыльчивый человек. Но я и дико совестливый человек. Если так прилично о себе говорить. Я переживаю очень. Я могу обидеть человека, я знаю это, у меня очень высокий счет к себе, когда я работаю, — да и всегда вообще, — и очень высокие требования к тем, с кем я работаю. Тут я могу быть жестким и, не дай Бог, обидеть человека. Но я потом съем себя, потому что мне физически нехорошо, когда человеку рядом плохо. Я не могу. Тем более если я сам — причина этой боли.

Но мы не стерильные люди и не в стерильном мире живем. Иначе это был бы кошмар и катастрофа. Мы делаем ошибки, и эти ошибки позволяют нам узнать себя и то, как надо правильно жить. И, конечно, я знаю много эмоций — но, наверно, каких-то еще не знаю. Спрошу у Ивара.

«Мы с братом вместе делаем все»

У вас с братом прекрасная телевизионная программа на канале «Культура» — «2 Верник 2», я ее очень люблю. А что еще вы делаете вместе — в жизни и в творчестве?
Мы с братом (Вадим Верник — главный редактор журнала «ОК!», телеведущий. — Прим. Ред.) вместе делаем все. Мы проживаем жизнь вместе. Конечно, так скажут, наверное, любые брат и сестра, особенно если они близняшки или двойняшки, но мне кажется, что все-таки не в такой степени. Мы очень близкие люди. Мы практически все пропускаем через сито друг друга. Я знаю о Вадике все или почти все (я думаю, что все), Вадик знает обо мне все. В главном. Без мелочи и ерунды. На самом деле, даже мелочи и ерунды знаем много.

Вадик довольно часто — быть может, всегда — советуется со мной по вопросам, связанным с профессиональным полем. Советуется почти всегда по всем вопросам, связанным с личным полем, бытовым полем. Я — не всегда, все-таки я старше его и в этом смысле какой-то зазор держу.

Но он тоже знает обо мне все. Даже сейчас — так совпало, что я начал писать книгу, и он пишет книгу, он закончил уже свою, а я еще никак, потому что на это нужно время, и мне о ней говорят — давайте, все уже готово, а я — нет, пока я не пойму, что меня все устраивает, я не могу это отпустить. Что, наверное, опять-таки неправильно. Не знаю. И спасибо вам за слова о передаче, я ее тоже очень люблю как возможность вести диалог с братом, вести диалог с разными интересными людьми, многих из которых я вижу впервые — благодаря Вадику. И еще я рад, что у меня есть эта программа, потому что в ней есть возможность быть тем, кто я есть. Ничего не играть. Никого не играть.

Марина Насардинова/"Открытый город" 

Фото: Екатерина Цветкова 
01-11-2019
Поделиться:
Комментарии
Прежде чем оставить комментарий прочтите правила поведения на нашем сайте. Спасибо.
Комментировать
Журнал
№7(124) Июль 2020
Читайте в новом номере журнала «Открытый город»
  • Диана Новицка: "Построим Ригу будущего вместе!"
  • В войнах спецслужб святых не бывает
  • Как научиться жить с COVID-ом
  • Борис Акунин: "После серых обычно приходят черные"
  • Концертный зал уничтожит парк Кронвалда?