Ежедневный журнал о Латвии Freecity.lv
От подношений и боги становятся сговорчивыми.
Еврипид, древнегреческий драматург
Latviannews
English version

Театр отчаяния Евгения Гришковца

Поделиться:
Евгений Гришковец. Фото: Диана Спиридовская/"Открытый город".
Где только ни проводил свои встречи смарт-клуб "Открытого города" — в сигарном клубе, музее, отелях, ресторанах, на самой верхотуре Латвийской библиотеки. Но в сейфовом хранилище — такого еще не было. Впрочем, случай особый: драматург, режиссер, артист и писатель Евгений Гришковец — драгоценность такая, что и сейфы тут к месту. Да и пригласил его давний друг, предприниматель Игорь Буймистер, который и создал вместе с дочерью компанию "Rīgas seifi".

МОНОЛОГ

«Такой большой книги прежде не писал никогда»

В смарт-клуб "Открытого города" Гришковец пришел с увесистой рукописью.

— Я сейчас пишу очень большую книгу, такой большой книги прежде не писал никогда, — рассказал Гришковец. — Это роман, автобиографический роман «Театр отчаяния, или Отчаянный театр». Чаще всего биографическая литература связана с тем, что человек старательно воспроизводит события прошлого и эпоху. Бывает, когда герой действует на фоне эпохи, но эпоха все равно важнее. В моем романе самым главным действующим лицом является персонаж, который по факту я, но от меня все-таки отличается, поскольку он действует больше как наблюдатель, чем как действующее лицо, он отличается от меня, каким я был в действительности.

Главная задача этого романа — осмысление такого странного явления, как призвание. Собственно, это история призвания, что такое призвание в жизни человека. Почему человек, который родился в городе Кемерово, никогда в Кемерово хорошего театра не видел, в него не ходил, всегда считал театр самым пошлым, неинтересным, фальшивым и глупым видом искусства и презирал всячески, почему он стал театральным деятелем, драматургом, и всю жизнь занимается в большей степени театром, чем всем остальным. Как это вообще происходит.

Здесь я рассматриваю феномен призвания как феноменальный приказ, который человек получает, и если он его расслышал, то дальше действует без выбора. То есть это история человека, который без выбора шел, не понимая, куда он идет, но шел в сторону театра, и в итоге сделал свой театр.

Роман начинается, когда герою 17 лет, заканчивается ровно в 2000 году, когда человеку 32 года, он делает свой театр и ставит спектакль «Как я съел собаку». Дальше жизнь этого героя становится довольно широко известна публике, и она даже задокументирована.

Это большая книга, я сейчас нахожусь в районе примерно 1990 года в описании, и это уже где-то 500 страниц. Думаю, что после того, как я книгу жестко отредактирую, это все равно будет страниц 700–800.

Я уже работаю над романом два года и решил поставить себе жесткий дедлайн — сдать его издателю 15 марта, чтобы она 15 апреля вышла в свет.

«Даже вода, которая изображала водку в этом спектакле, плохо играла»

В первой части романа я описываю, как нас всей школой водили в Кемеровский театр, и как там было невыносимо. Я в книге написал так: «Даже вода, которая изображала водку в этом спектакле, плохо играла». Мебель там плохо играла, все было ужасно фальшиво, особенно в спектакле «На дне». Чудовищный спектакль, самый ужасный. И это была такая тоска. Помню, что когда я появлялся там в театре, чувствовал, что здесь чужой. Когда у меня один раз упал номерок, то все люди — они не могли знать, что это у меня упал номерок, – но все люди посмотрели на меня. Сразу же. И я почувствовал — в театральном сообществе все лгут. На сцене лгут люди, а в зале люди лгут, что они довольны. При этом особенность театра заключается в том, что там людям плохо. Вот их приводят, им нехорошо, им не нравится все. Но люди ходят все равно в театр, полагая, что это такой вид искусства, где нужно помучиться, пострадать, где нужно заработать себе право на бескультурье. Сходить в театр, и потом можно пару месяцев ходить в ресторан, бухать и так далее. Что-то вроде церкви — пойти помолиться, а потом опять можно Киркорова слушать. Нормально, по-честному, «Владимирский централ» в машине.

Чудо случилось в Томске

Но потом случилась такая история. В последние свои зимние школьные каникулы я поехал в город Томск. А Кемерово и Томск — 300 километров друг от друга, Томск — это сибирский Санкт-Петербург, построен когда-то ссыльными декабристами, город атомщиков, в России же было всего четыре университета высшей категории — Московский, Санкт-Петербургский, Казанский и Томский. А Кемерово — такой жуткий промышленный центр, с жуткими химическими заводами, и на гербе города Кемерово химическая колба. Можете посмотреть в интернете, это самый жуткий герб, какой только можно себе представить. И жители города Томска говорили про жителей города Кемерово точно так же, как персонажи Толкиена, «Властелина колец», эльфы говорили про гномов. То есть что-то роют, засоряют природу.

И вот в Томске меня совершенно случайно занесло в Дом ученых на спектакль Театра пантомимы по Туве Янссон «Шляпа Волшебника» про Муми-тролля. И когда я оттуда вышел, понял — все! Я тогда еще ни разу не влюблялся в женщин, но потом, когда влюбился, обнаружил, что у меня после Томска появились все симптомы — я не мог ни есть, ни спать, ни пить, вот ужас.

И в тот же год, когда я вернулся в Кемерово, — вот чудо! — открылась первая в истории города маленькая студия пантомимы, в которую я попал.
Потом я ушел служить, потом вернулся в эту студию через три года, моментально ее разрушил страшным своим желанием творить, а это была все-таки студия, не предполагающая того, чтобы из нее делали театр. И вот это все как-то постепенно понеслось.

Как Леночка Баранова превратилась в Алену Бабенко

Знаете, тут просто цепочка событий. Представьте себе такой удивительный момент: я ехал в Томск из Кемерово в одном купе с моим одноклассником Пашей и его двоюродной сестрой. Очаровательная совершенно барышня Леночка, я был очарован моментально, не влюбился, но на грани был. Они хотели посмотреть Томский университет, чтобы туда поступить.

Так вот Леночка потом поступила в Томске на кибернетику, Паша — на истфак, а я в Кемерово — на филологический. Я так был очарован, что несколько раз ездил в Томск, но у Леночки уже появился какой-то парень на три года старше, который играл в теннис, — в общем, никаких надежд. А когда я вернулся из армии, мне сказали, что она уехала в Москву и след простыл.

И вот в 2004 году на Кап Ферра во Франции я встречаюсь с режиссером Павлом Чухраем. Он говорит: «А ты знаешь, я сейчас фильм снимаю «Водитель для Веры». Там твои два кемеровчанина играют — Андрюша Панин и Алена Бабенко. Она говорит, что тебя тоже знает». С Паниным в 1984 году мы в Кемерово действительно занимались пантомимой, но никакой Алены в Кемерово не было. А Чухрай: «Говорит, что точно тебя знает».

В общем, прихожу на премьеру и вижу Алену Бабенко, ту самую Леночку, Лену Баранову.

И вот представьте себе, чтобы из двух человек, которые ехали по Сибири в поезде и вообще не предполагали, что будут заниматься театром, одна стала ведущей актрисой театра «Современник» и просто гениальной киноактрисой, а я каким-то там драматургом. И таких событий было довольно много...

Об этом я не рассказывал в письмах родителям

В главах из книги, которые я сейчас вам прочту, впервые описана реальность той службы, которая легла в основу спектакля «Как я съел собаку». Об этом я не рассказывал в письмах родителям. Это довольно страшные воспоминания, и мне было очень непросто освоить их языком литературы, чтобы не получилось какого-то жуткого соцарта, чтобы описание стало живой литературой, в которой есть надежда и гуманизм.


Я впервые буду читать вслух то, что написал. Знаете, писательство — процесс одинокий, я пишу еще по старинке — ручкой, мозоль на пальце, исписываю сейчас в день минимум одну гелевую ручку, у меня стоит дома корзина — она уже полна пустых ручек.

И оторваться от написания, чтобы это зазвучало вслух, — это событие.

ДИАЛОГ

С небольшим перерывом Гришковец читал почти четыре часа. Гости клуба то взрывались смехом, то делились своими воспоминаниями. Время от времени Гришковец спрашивал: не устали? И под одобрительные возгласы продолжал. Закончил он свое выступление... пантомимой. Настоящей пантомимой, с которой и начинал свою театральную жизнь.
А потом посыпались вопросы.

Даже в Австралию не поехал бы

«Театр отчаяния, или Отчаянный театр» — как родилось такое название?
Невозможно объяснить, как рождаются такие вещи. Чаще всего приходит само название. Бывают названия удачные, бывают неудачные. Но ответ на ваш вопрос — это вся книга целиком. Я прочитал только отрывки из нее. На самом деле, я вам страшно благодарен за то, что вы их прослушали. Для меня это очень важный момент. Когда работаешь с книгой, ты — как в тоннеле, не знаешь, какое она произведет впечатление на человека. Вы так ее слушали, большое вам спасибо, я убедился, что книга имеет отклик. Она выйдет в апреле, я должен до 15 марта сдать рукопись.

Я отказался делать премьеру в этом году, потому что понял, что зависну с этим романом. И вот заканчиваю. Я просто от фонаря объявил дедлайн, а теперь возник цейтнот. Здесь вот что интересно: по количеству того, что я задумал, написано больше, но только оказалось, что книга объемнее по замыслу, есть вещи, которые начали во время работы открываться и которые я не могу не написать. Но я все равно справлюсь!

Я тут еще в феврале впервые поеду в Австралию на фестиваль. Пригласили два года назад, год переводили на английский спектакль «Прощание с бумагой». Но сейчас я настолько не хочу от книги отрываться, что даже в Австралию не поехал бы.

Вы будете читать там по-английски?
Нет, там будет переводчик. Четыре спектакля пройдет. Я об этом писал в дневнике: только нас пригласили, мы согласились, подписали контракт с австралийской стороной, включаю по телевизору канал Discovery и первым делом слышу: «В Австралии проживает 38 видов смертельно ядовитых пауков. И самое ядовитое в мире существо — это маленький голубой осьминог. Бывают три-четыре смертельных случая, есть пауки, которые забираются в дома». Потом — что есть змеи смертельно ядовитые, что есть смертельно опасный морской крокодил. Но боюсь, что в Австралии ничего не увижу. У меня там будет четыре дня репетиций, четыре дня спектаклей.

Вы рассказывали, что даете 100 спектаклей в год? Когда же вы пишете?
В этом году я сильно сократил количество спектаклей. До 15 марта осталось совсем немного, но я справляюсь.

А вы уже знаете, чем закончится книга?
Да, созданием спектакля «Как я съел собаку». Это как сказки заканчиваются: «А после этого они жили долго и счастливо».

Роман вы тоже потом будете ставить на сцене?
Как? Я вот сейчас читал четыре часа, и это только маленькая частица. Тут сериал можно ставить.

А вы все эти детали из армейской жизни записывали или потом вспомнили — фамилии, эпизоды?
Это все запоминается. Конечно, память работает избирательно. Например, из своей первой студии пантомимы не помню ни одного человека, как стерлись.

Но я понимаю, что в связи с профессией у меня выдающаяся память, необычная. У меня же постоянно в активе шесть спектаклей, я могу их начать читать практически с любого места. Книга помнится практически в полном объеме до момента, пока не издана. Корректура, четыре раза исправить... А потом, как книгу дали в руки, она шух — и стирается. У меня пассивной памяти практически нет, у меня произошел такой момент, когда вся память перевелась в актив.

Большинство людей работает чаще всего с пассивной памятью. Вот я прочитал что-то, вы тут же вспоминаете, а у меня все постоянно в рабочем активе. Но это нормально, это профессия. Меня постоянно спрашивают: как вы все это помните? Я говорю: вы лечите людей, вы строите, вы занимаетесь бизнесом, вы — политикой, а я вас помню. Нормальное разделение труда. Вот человек, который знает анатомию или таблицу Менделеева, поражает нас, а для него это основа его работы.

После спектакля «Плюс один» вы раздарили все декорации. Это теперь такая традиция будет?
Да. Когда мы делали спектакль «Планета» в 2001 году, Юля (латвийский модельер Юлия Васильева тоже была гостьей смарт-клуба. — Прим. Открытого города) создавала мне костюмы. Когда мы через семь лет его закрыли, на студии остались декорации, костюмы — печальные предметы. Они были страшно любимы, с ними мы по всему миру ездили. Но куда их? Мы потом дали в интернете объявление, какие-то люди пришли, что-то забрали, что-то осталось. И потом все равно пришлось эти любимые предметы выбросить.

И вот 6 декабря мы закрывали спектакль «Плюс один», я его сыграл 150 раз, 9 лет он у нас шел. И я придумал раздать декорации — вот заканчивается спектакль, и прямо все раздать в зрительный зал. Объявил об этом, люди были готовы. И как только спектакль закончился — я еще на аплодисменты не вышел, — сразу выскочили монтировщики и стали все демонтировать. Я раздал все костюмы, в которых играл, все-все-все, люди забрали стол, стулья, настольную лампу. И спектакль раз — и исчез со сцены, растворился в зрительном зале. Мне стало так легко и весело, потому что люди с радостью уносили все эти предметы домой, и он растворился так — пум, и нету. Хотя я думал, что мне будет грустно, а это было весело, и теперь так буду делать со всеми остальными.

Театр одного

Вы работаете один, потому что не любите коллективов после армии?
Я работаю один, потому что, во-первых, это выгодно. А во-вторых, я как режиссер очень хорошо знаю этого актера — самого себя. И я как режиссер очень хочу, чтобы этот актер выглядел на сцене в выгодном свете.

Но на самом деле это вынужденная ситуация. Я же вышел на сцену с сознанием, что смогу это делать, когда мне было 33 года. В спектакле «Как я съел собаку» сыграл небольшую сцену.

То есть, когда у меня был театр в Кемерово, я считал себя профнепригодным из-за картавости, что с этим нельзя выходить на сцену. Я думал, что буду писать и, наверное, как режиссер ставить. А потом понял, что написанное мной самим для себя передавать в чужие уста невозможно. Здесь очень важный принцип того театра, который я делаю, — людям необходимо знать, что это автор. Иначе не возникает того самого доверия.

Проще говоря, я уверен, что зрители никогда не стали бы слушать Высоцкого, если бы точно знали, что есть какой-то поэт, который ему пишет. Здесь обязательно присутствует авторство. И у Окуджавы — то же самое.

Уверен: если бы мне кто-то писал, и люди бы знали, что я читаю чужие произведения, то я, как исполнитель, вряд ли кого-то устроил бы.

Но Аркадия Райкина слушали же, когда ему Жванецкий писал?
Райкин — большой артист. Многофункциональный, техничный артист. Высоцкий не был таким певцом, он был автором тех песен. И Окуджава не был таким певцом. Кто бы стал слушать такого Окуджаву или Галича. Да вся авторская песня — она потому и авторская.

Близость с Высоцким у нас такая, что я читал замечательную диссертацию, где было написано, что Высоцкий написал не 900 песен, а 900 маленьких спектаклей. Ведь у него всегда был персонаж, то он — Як-истребитель, то дальнобойщик, то из тюрьмы, то еще кто-то. И это правильно. У него было 900 спектаклей, у меня 6, но это большие спектакли. А так, в сущности, мы существуем одинаково, и обязательно зрителям важно знать, что на сцене — автор.

Это не бизнес, это жульничество

Но в этом случае и всевозможные стендапы, и Comedy club, и новомодные батлы — тоже театр? Они ведь тоже сами себе пишут...
Это не театр, это эстрада — низшая каста. И потом, они же ничего не придумали, просто взяли кальку с английского, американского, только гораздо хуже. Когда они появились, я очень их поддерживал. Считал, что они такие умные хулиганы, которые хулиганят по-умному. Да, у них было много мата. Но потом, когда они полезли в телевизор, нужно было пойти на компромисс. Нужно было убрать мат и причесаться, так сказать. А после этого…

Понимаете, если утюг показывать по телевизору каждый день, то и утюгу будут аплодировать. Это закон такой. Ребята очень талантливые — первое поколение стендапа, Comedy club, но они стали…

Бизнесменами они стали.
Ну, тут ведь как. Бизнесмен, знающий, что продает лекарство, от которого заведомо нет никакой пользы, разве это бизнесмен? Это жулик. И в Comedy club они знают, что толкают туфту, они тоже жулики.

Но люди же едят туфту.
Послушайте, так нельзя рассуждать. Кто-то и детское порно потребляет.

Допустим, когда Константин Львович Эрнст, выдающийся знаток кино, человек с потрясающим вкусом, удивительно тонкий и высокообразованный, кормит на своем телеканале людей мусором, то его политика — жульничество. Когда человек может работать на одном уровне, а продает то, что продает… Так нельзя, нужно работать на пределе возможного. Или уходи, пусть идиот руководит каналом. Это политика? Это обман. Что это, как не жульничество?

Меня, например, регулярно приглашают выступать на корпоративах и просят совершенно конкретные вещи, которые написаны мной давно и написаны просто так. Я этого не делаю, потому что причиной работы будут исключительно деньги и ничего другое. В художественном пространстве это невозможно. Это предательство, это сразу крест на профессии.

Татьяна Фаст, Владимир Вигман, "Открытый город"

"Открытый город" благодарит за помощь в проведении смарт-клуба Игоря Буймистера, Rīgas seifi, а также за поддержку LIVE RIGA.

Фоторепортаж со смарт-клуба можно посмотреть здесь.
 
26-01-2018
Поделиться:
Комментарии
Прежде чем оставить комментарий прочтите правила поведения на нашем сайте. Спасибо.
Комментировать
Журнал
№5(98) Май 2018
Читайте в новом номере журнала «Открытый город»