Ежедневный журнал о Латвии Freecity.lv
Все мы беспощадны и всего беспощаднее, когда мы правы.
Александр Герцен, русский писатель, философ
Latviannews
English version

Константин Райкин: «Чем лучше артист, тем хуже он врет»

Поделиться:
Константин Райкин. Фото: Никита Кузьмин, "Открытый город".
С Райкиным надо встречаться, чтобы узнать, что ты лучше, чем есть на самом деле. Или хуже, и тебе пора заняться ремонтом. Талант и искренность Райкина позволяют ему пробиться сквозь личину, которой мы отгородились от внешнего мира. Добраться до самых затаенных наших глубин, где нет воинов телеэкрана и интернета, подлых конкурентов, тупых коллег и бесконечных счетов в ноутбуке, зато есть мама и папа, трава на лужайке, и добро еще не поменялось местами со злом.

На встречу в смарт-клуб Открытого города, которая на сей раз проходила в ресторане Gastronome, народный артист России, художественный руководитель московского театра «Сатирикон» и Высшей школы сценических искусств, профессор, режиссер, лауреат множества премий и наград Константин Райкин пришел, отыграв спектакль «Над балаганом — небо». Было уже за 10 вечера, но общался он с гостями с такой заразительностью, будто и не было до этого двух часов работы на сцене.

МОНОЛОГ

 

Спектакль, с которым я выступал в Риге, называется «Над балаганом — небо». Это строки из ранней поэмы Давида Самойлова, которая называется «Последние каникулы», и там есть такая строфа: «Я возглашаю здесь,// Что радость мне желанна,// И что искусство — смесь. Небес и балагана,// Высокая потреба. И скомороший гам!// Под небом — балаган. Над балаганом — небо».

В поэзии все это вместе. Всегда она противостоит чему-то, всегда очень много чего-то противоположного, полярного, очень прозаичного, мелкого, маленького, суетливого и не являющегося сутью жизни. И этого очень много, и мы за этим проводим жизнь, и она как бы не была, потому что куча наших важнейших дел — дозвониться, добиться, встретиться, переговорить, обговорить, масса энергии на это затрачена. Это все не вспоминается потом. Это не есть жизнь. Это выбрасывается, это некий шум жизни.

Смысл поэзии, и вообще искусства, в том, чтобы сделать жизнь ощутимой.

В чем свойство человека? Он ко всему привыкает. Мне кажется, это очень важно: с одной стороны, такое привыкание неизбежно, чтобы не сойти с ума. И вообще такие лавины страшной информации на нас обрушиваются, естественно, мы как-то бронзовеем, защищаемся, иначе мы сойдем с ума. Но таким образом мы перестаем быть людьми, утрачиваем способность к состраданию, мы становимся очень адаптируемыми ко всему — к подлости, к ужасу, к уродству. То есть мы привыкаем ко всему и в этическом, и в эстетическом смысле. К какой-то мерзости, гадости, лжи, обману мы привыкаем, потому что иначе невозможно. Много этого, и мы привыкаем. Но мы привыкаем и к красоте, и к подвигу, который тоже каждый день происходит, а мы привыкаем, нам кажется — все нормально. И к красоте привыкаем, и к уродству привыкаем. А искусство заставляет нас на какое-то мгновение прозревать. Вдруг прочтем что-то, посмотрим — действительно красиво, черт.

У меня есть такой пример, который вам всем тоже будет близок. Когда приезжаешь на курорт в такое место, где моря много, где неба много, где солнца много, горы, какая-то не-Москва, какой-то другой пейзаж, и видишь красоту, и думаешь: какие счастливые люди, которые здесь живут. И это абсолютное заблуждение. Ничем они не счастливее тебя.

Я так чувствую себя в Венеции, которая для меня город принципиальный, у меня есть личные отношения с этим городом. Причем я полностью уверен, что не только у меня к нему, но и у него ко мне. Этот город что-то ко мне имеет. Потому что он мне столько уже подсказывал вещей, которые потом осуществлялись, он мне делал и делает подсказки. Я каждый год в Венецию езжу, я ее обожаю, я не вижу там туристов, я вижу сквозь них.

Однажды я плыву зачарованный в вапоретто по Гран-каналу и чувствую на себе какой-то пристрастный взгляд, которым только наши смотрят на наших. И я вижу глаза с еврейским акцентом, даже еще не слыша, что эта женщина сказала. Спрашиваю: «Где вы живете?» — «В Венеции». Я ей говорю наивно: «Вы живете в этом гениальном городе?!» И вдруг она мне: «Гениальном?» Я: «Все-все-все, пожалуйста, не надо, потому что я очень ценю эту прекрасную счастливую гостевую дистанцию».

Для нее Венеция — это прорванная труба. Все, больше ничего! Тараканы, крысы, сыро, дорого. Что вам Венеция? Плесень, ужас, вечно прорванная канализация. Вот и все. Она не видит этой красоты.

Я, может, привел крайний случай, но это ведь жизненно. Искусство и нужно для того, чтобы нам как-то поменять ракурс взгляда. И поэзия нужна для этого, для людей, тех людей, кому дано, потому что есть просто люди другого склада.

Вообще надо понимать, что это все, как и театр, — удел меньшинства, нам надо отдавать себе отчет. И чтобы не слишком разочаровываться, надо не слишком очаровываться.

Была очень совковая теория, что все хорошее — от природы, а все плохое — от империализма. Но все-таки это не так. Человек вообще очень несовершенное существо — и леноватое, и туповатое, и вороватое, и жуликоватое, и с честностью не лады. Не в смысле где-то, а вообще у человека как у вида не очень с этим. С трудолюбием не очень. Поэтому надо понимать, что вообще и умных немного, и талантливых немного. И театр — это удел меньшинства. А я счастливый, потому что все время имею с этим меньшинством дело. Всю жизнь, ежевечерне практически, выхожу и имею дело с лучшей частью населения. Они замолкают, они плачут, когда что-то трогательное, они смеются, когда что-то смешное. Я привык, что люди такие. Но потом, конечно, выходишь на улицу и понимаешь, что есть люди, которые вообще этому неподвластны совсем. И они люди тоже.

Я вижу, как сейчас востребована поэзия. Вот я еду в какие-то российские города, не самые первые, не самые огромные. И 2 часа читаю стихи. Мне жалко времени, такие хорошие стихи, у меня их много, мне их хочется прочесть. И я их люблю читать. Понимаете, вообще стихи надо вслух читать. Я иногда произвожу впечатление сумасшедшего, потому что, когда один, вслух читаю. И читаю громко, потому что стихи должны звучать. Рифма и ритм — это вещи, которые призывают к звучанию. Как ноты требуют звучания. Нет, можно, как музыканты, которые читают ноты и смеются, там какие-то скрипичные ключи, бемоли-бекары, а они в них видят какой-то юмор. Но это только тогда смех, когда ты услышишь. И поэзия должна быть прочитанной.

Так вот, когда ты читаешь, это очень полезно, поэзия делает какое-то дело, я говорю, что она сродни молитве. Потому что хорошо сложенные слова что-то с человеком делают. И когда они соединены мыслью высокой, в них есть какая-то целительность.

Народ еще разговаривает определенно, речь становится примитивнее, там мат, междометия и английский язык из этих сокращений в интернете. Интернет, мат и междометия. Нехороший язык такой, от него устаешь. У меня студенты так разговаривают. А люди иногда неосознанно тянутся к правильной хорошей повествовательной русской речи.

Раньше я очень много гастролировал с концертами, и там я просто развлекал публику, смешил ее. Ну, совсем простая была программа, тоже 2 часа. У меня много такого, когда я один. Очень полезно, кстати, выходить артисту одному к большому залу. Это ты себя на профессию тренируешь. Ты и есть спектакль. Вот как у тебя эмоции пойдут, как у тебя левый глаз сожмется, так тебе и занавес, вот это тебе и свет. Партитура твоих эмоций — это и есть спектакль. Ты зависишь только от себя. Тебе, конечно, никто подлянки не сделает, кроме как ты сам себе. Но и ты сам за себя отвечаешь. Это полезно.

Но раньше я развлекал публику, мне это нравилось, я ее смешил. И приезжая в какой-нибудь Мухославск условный, я сразу понимал по публике, есть в этом городе театр драматический или нет. По способности понимать русскую повествовательную речь.

Я говорю простейшие вещи, но я говорю иногда сложносочиненные предложения. И в городе, где нет театра, для большого количества людей это большое напряжение. Они не поспевают. Я не говорю быстро, я говорю легко. Очень простые вещи, но правильной повествовательной речью. Но не поспевают.

А если в городе есть театр, то по публике, которая приходит ко мне, я сразу чувствую: а здесь понимают русскую повествовательную речь. Даже если это плохой театр, но там какая-то классика, они уже что-то слышали, они уже что-то знают.

Театр — это микроб, конечно, по сравнению с масштабами телевидения, кино, но это очень сильный микроб. От него идут большие круги резонанса.

И публика в городе, где есть театр, принципиально отличается от публики, где театра нет, где нет вообще традиции разговаривать на хорошем русском языке. Это серьезная проблема.

ДИАЛОГ

В конце 2016-го Союз театральных критиков объявил вас «Человеком года» — за смелость и бескомпромиссность в отстаивании свободы творчества. Как, по-вашему, смелость — это природное качество или приобретенное?
Я вообще про это не знаю. Я такой трус всегда был. Как нормальный человек с воображением я сразу представлял себе, что может случиться. Трус я в том смысле, что у меня есть страх, его много. Но иногда я его могу преодолеть, потому что есть обстоятельства, которые заставляют его преодолеть.

То, что я — человек года… Благодарен, что они меня поддержали, потому что у меня довольно сложные с критиками отношения складывались, как и у любого, кто занимается непосредственно какой-то работой. Хотя критик — это профессия, которая совершенно необходима. Мне очень нужно кого-то слушать, с кем-то делиться, чтобы кто-то мне что-то посоветовал. Таких людей почти нет.

Понимаете, в чем дело: я считаю, что и наши критики, и вообще очень большое количество людей, которые пишут, заточены на жареное и на скандал, на какой-нибудь конфликт. Они совершенно равнодушны к прекрасному, к хорошему, к правильному, к доброму, к сердечному, к глубокому, им нужны внешние проявления скандала.

Поэтому, знаете, я бы поменял это звание на их присутствие на какой-нибудь моей премьере. Я, ей-богу, кое-что неплохо играю. И в моем театре есть замечательные артисты, и замечательные режиссеры ставят. Если бы хоть какой-нибудь наш спектакль вызвал бы столько интереса, сколько мое высказывание с трибуны. Да не хочу я на трибуну выходить, я на сцену выхожу, вот моя трибуна, это мое место работы. И критикам бы на это обратить внимание. Ей-богу, я им даю повод. А они про ногу мою пораненную писали. Я меняю ногу на три премьеры. Я бы хотел, чтоб про мою новую премьеру столько написали, сколько про операцию. Что это такое?!

Как жить без крыши

В ваших словах столько горечи... Но стоит ли горевать, ведь «Сатирикон» — замечательный театр...
«Сатирикон» сейчас находится в очень сложной ситуации. С одной стороны, в нем все — мои ученики, потому что я преподаю уже давно. Разные поколения, и они как-то очень трогательно друг друга привечают. При том, что театр — место конкуренции, и всяких подсиживаний, и зависти, и борьбы самолюбий. Театр — это интересно, не зря Шекспир и Гамлет про актеров так говорили, — в них действительно отражены все явления жизни. Они прозрачные при этом, они не умеют врать. Артисты, особенно хорошие, не умеют врать — все их вранье всегда белыми нитками шито, видно за 3 километра вранье артиста. Чем лучше артист, тем он хуже врет. Потому что хороший артист по природе своей человек искренний. И у меня хорошая компания собралась.

Но сейчас сложно, нет крыши. А театр — это же наш дом. Я руковожу театром уже почти 30 лет, и 30 лет мы в этом здании, которое покинули, чтоб его доделали. И этого дома мы сейчас лишены.

Конечно, суть театра — не в крыше и не в стенах. Это братство актеров. Но без здания нам непросто...

Наши актеры очень трогательно себя ведут. Они собираются у меня в институте, в маленьком кабинетике. Казалось бы, уже взрослые артисты, со званиями, но они приходят: а давайте мы немножко отпразднуем? В Старый Новый год вдруг набилось множество взрослых людей, и чтобы как-то объегорить охрану, потому что охрана должна в 11 вечера всех выгонять из института, они тихо-тихо после спектакля пришли. Граня Стеклова, Гриша Сиятвинда, Денис Суханов, другие собрались, и начали друг друга веселить, показали капустник. Как это бывает трогательно, и пронзительно, и прекрасно.

Это очень хорошая компания, очень сыгранная и очень рабочая. Мы очень рабочий театр. Это главное, чего мы добились. И потом, там все время освежается кровь. Они все находятся на контракте. Это очень важно. Там нет заповедника, который нельзя трогать. Принцип театра такой — сознательная текучка кадров. Я заключаю с артистом договор на полгода или на год, и дальше смотрим, как он работает. И дальше еще заключаю, и еще. И даже с артистами, которые там уже больше 30 лет, я заключаю такой договор. Это река протекающая, она намывает, уже намыла золотой песочек. Там из 50 артистов всегда есть 12-15 — некий творческий кулак, золотой запас. Но больше всех играют молодые, я делаю ставку на молодых. И приходят следующие, следующие, следующие.

Я каждый курс как бы обучаю для себя и беру их много. Поэтому каждый артист знает, что если он чуть-чуть схалтурит, и я это замечу, с ним просто не продлят договор.

А кто-то уходит просто из-за напряжения. Потому что очень трудная работа. Приходится много работать, а зарплаты маленькие. Это плохо, что маленькие зарплаты, но я вам скажу, есть другая сторона этого дела: зарплаты я бы, конечно, хотел побольше, но у нас всегда они маленькие. Мы на таком счету в министерстве, мы принадлежим государству, а не городу.

Но Россия, по социологическому исследованию, единственная страна в Европе, где повышение зарплаты — не стимул работать лучше. Что делает наш российский человек, и артист в том числе, получая явную прибавку к зарплате? Он расслабляется. Ведь все в порядке. Самый яркий пример — наши футболисты. Это я не к тому, что нужно как можно меньше, чем хуже, тем лучше. Нет-нет-нет, просто существует тут какая-то дьявольщина.

Короче говоря, театр — это место, где не служба, а служение. Я от артистов этого добиваюсь, потому что сам так устроен. И тут очень важно, чтоб я сам соответствовал тому, что от них требую. Вот наступит момент, к сожалению, когда не смогу этому соответствовать, и тогда я нормально уйду. У меня никаких нет начальственных амбиций, я вообще не начальник. Я ужасным могу быть деспотом, мучителям, но я добрый мучитель. И вообще у меня масса замечательных качеств. А уж скромность моя — это самое главное.

«Я думал, что мой Ричард III — предел зла и мерзости. Нет...»

Ингрида Удре-Латимира (предприниматель, бывший спикер Сейма): Вы знаете, маленькой девочкой я сидела на коленях у вашего папы – Аркадия Райкина. Это было очень давно, он выступал в Театре оперы и балета и я с детским ансамблем Dzintariņš. Но я не об этом. Хочу сказать, что мы с мужем были на спектакле, вы там играли с Романом Козаком. Мой муж не знает русского, но он понял спектакль раньше, чем поняла я, знающая русский. Так что язык искусства понятен всем. Снимаю шляпу!
Спасибо, вы вспомнили очень дорогой для меня спектакль, он называется «Косметика врага». Вообще это по детективной повести Амели Нотомб, есть такая сумасшедшая бельгийка, анфан террибль европейской литературы. Режиссер Рома Козак, к сожалению, ныне уже покойный, дал мне один текст. Я начал читать и понял, что мне невероятно хочется это сыграть. И он мне предложил сыграть, а он до этого 12 лет не играл. Он был уже худруком Пушкинского театра, а я был худруком «Сатирикона». И мы, два худрука, договорились сыграть на двоих.

Повесть — готовая пьеса, хотя это литература, но там все время разговаривают два мужчины. Оторваться нельзя, потрясающе. Я говорю: «Ром, что делать, я не могу играть на чужого, даже на такого родного чужого, как ты. Надо, чтоб это лило воду на мельницу моего театра».

И мы решили поставить один спектакль сразу в двух театрах и по очереди его играть. Я играл у него, он играл у меня. У нас был свой комплект декораций, свои костюмы, своя постановочная часть, у него — свои. Художник один, но один спектакль был вписан в мою сцену, другой — в его. И мы играли по 6 спектаклей в месяц — 3 и 3.

Это очень интересная, мистическая вещь. Почему? Потому что там Константин Райкин, Роман Козак, К. Р. и Р. К. Оба худруки. У нас еще оказалась масса совпадений, просто страшновато становилось.

И вот мы играли диалог двух мужчин, которые в результате оказываются одним. Детектив построен на разговоре человека с самим собой, Но понимаешь это только в самом конце. И герой, которого я играл, сам не подозревает, что этот страшный человек — он сам и есть. Я думал, что мой Ричард III — предел зла и мерзости. Нет, оказалось, что есть еще страшнее. Этот Текстор Тексель — вообще исчадие ада.

Таких уродов, кстати, интересно играть. Очень интересно и очень полезно. Почему? Потому что ты же из себя это играешь, ты достаешь из себя это. И когда ты делаешь из этого предмет сценического обозрения, лепишь из этого образ, ты сам очищаешься, уходишь от опасности быть таким же злом. Ты эту скверну от себя отторгаешь, а сам двигаешься от него реактивным движением в сторону добра. Поэтому чем больше отрицательных ролей ты играешь, тем лучше ты становишься.

А чем больше положительных героев играешь, тем хуже становишься?
Нет, все зависит от того, как ты сам себя направляешь. Ты же не совсем челнок по воле волн, у тебя же есть рулевой. Просто на самом деле так устроена драматургия и вообще литература, что роли отрицательные, как правило, бывают лучше по качеству. А положительных ролей качественных — их вообще раз-два и обчелся. Мышкин, Дон Кихот, а дальше надо думать.

Вообще мне очень приятно, что вы вспомнили Рому Козака — человека, ушедшего от нас так рано. Он был моложе меня. Его обожал весь институт, потому что он замечательно преподавал.

Рома очень поднял театр Пушкина. Была легенда, что знаменитая актриса Алиса Коонен когда-то прокляла это здание. И действительно в этом театре десятилетиями длился период неуспеха. Там даже работали хорошие артисты, но они ничего не могли сделать. И вот Рома Козак первым стал выводить театр из этого котлована неуспеха.

Он вообще из очень любимых мною людей. Когда-то, будучи сам артистом, он подыгрывал одному артисту и так это делал, что мне захотелось взять его к себе в театр. Я стал интересоваться, но оказалось, что он уже во МХАТе. А потом мы с ним подружились. Прекрасный человек был, умный, интеллигентный, порядочный, действительно замечательный человек.

А этот спектакль мы с Ромой сыграли что-то около 170 раз, ездили с ним по России, странам Балтии, в Бельгию, в Голландию, в Германию...

А вы какой спектакль возили — «пушкинский или «сатириконовский»?
По-разному, и так, и так. Однажды приехала Амели Нотомб. Очень странная девушка, с каким-то своим молодым человеком, тоже такой… персонаж из ее романов. Она посмотрела наш спектакль. Сказала, что это просто подарок для двух виртуозных артистов, что никто его не играет так здорово, как вы, и нигде так здорово не поставлено.

И я совершенно уверен в ее правоте. Мы так увлеченно, так въедливо материал разобрали, с педагогическим тщанием его раздраконили и в такое удовольствие играли, что я не сомневался, что мы это делали лучше всех. Я не могу себе представить других.

Нельзя бороться с зеркалами

В современной драматургии вам что-то нравится?
Я обожаю Мартина Макдонаха, уже три пьесы его ставлю. Он совершенный гений, живой классик, молодой человек, ирландец, под огромным влиянием Достоевского, вообще абсолютно русский драматург. Только имена ирландские. Абсолютно жесткий, смешной, парадоксальный, шокирующий, потрясающий, глубокий. Вот его сравнивают с Тарантино — это неправильно, очень внешнее сравнение. Тарантино гораздо инфантильнее. Макдонах гораздо глубже. Потрясающий драматург!

Из наших тоже что-то вижу, но все непроходимые. Вот по нынешним запретам я смотрю лучшие пьесы, читаю, жена что-то подбрасывает. «Все оттенки голубого» меня взволновала — это хорошо написанная, талантливая пьеса. Но не проходит. Это очень правдивая пьеса, написана в стиле документального театра, речь очень приближена к народной, а значит, нецензурной… Получается час пик. Или два часа пиков. Пик-пик все время, пик на пике. Ну что делать?

Нельзя бороться с зеркалами, это неправильно. Просто искусство развивается, искусство ищет разные ходы. Зритель же оберегается, и то, что на него 100 лет назад действовало, сейчас уже не действует, он в кольчуге какой-то. А у искусства задача — пробраться под кольчужку.

Почему сцены насилия стали более жесткими, сцены эротические стали более откровенными? Почему язык стал более приближенным к уличному языку, в нем мат появился? Мат нельзя запрещать, потому что запрет не будет соблюдаться. Этот Рубикон уже перейден в 20-м веке, причем повсеместно, весь мир перешел этот Рубикон. Все, обратно это движение искусства не запихать.

Понимаете, когда говорят: вот раньше же писали, обходясь без этого, Толстой же писал, или у Горького в «На дне» нет такого? Ну да, но тогда и джаза не было. Был Бетховен и Моцарт, а джаза не было и рока не было. Так это же не значит, что тогда обходились — и теперь надо. А как только в искусстве возникает какое-то явление, его нельзя обратно запретить. Все равно этот закон будут обходить. Букву «х» заменить на «ф» — ну это же квело. А если документальный спектакль или фильм как снимать?

А еще смотрю на своих студентов и вижу, как учат. Ко мне приходят замечательные ребята, но они не знают ничего вообще. Слезли с дерева. Ужасно учат, ничего вообще не знают. И 4 года они у меня обучаются — это огромный интеллектуально-социально-духовный лифт. У меня очень хорошие ребята, которых я очень люблю, но они начинали просто с нуля.

Вы столько всего поставили и сыграли. И тем не менее, в одном из интервью вы сказали, что отказываетесь от кино, потому что боитесь не успеть. Чего?
Так конца же нет. Конец есть только биологический, к сожалению. Столько всего еще есть, море несыгранного и несделанного. По мере того, как чему-то научаешься, ты видишь, сколько еще не умеешь.
Потом сколько всего еще вокруг, я же смотрю работы других. Есть худруки, которые не смотрят, — они думают, что они лучше всех. Как по беговой дорожке человек бежит, ни вправо, ни влево не смотрит.
Они дольше живут...

Как-то не хочется такое количество лет в таком качестве. Ну его, такое долгожительство! Просто когда человек бежит по дорожке и думает, что он первый, а он — последний, нужно оно мне, такое счастье? Нет. Я лучше буду ходить и смотреть, и думать: я так не умею, и так не умею. Потом, есть такие роли, такие замечательные пьесы. А ведь есть еще то, что еще не читал.

Татьяна Фаст, Владимир Вигман, "Открытый город"
 

31-03-2017
Поделиться:
Комментарии
Прежде чем оставить комментарий прочтите правила поведения на нашем сайте. Спасибо.
Комментировать
Журнал
№4(97) апрель 2018
Читайте в новом номере журнала «Открытый город»