Ежедневный журнал о Латвии Freecity.lv
Люди, которыми движут эмоции, демонстрируют чудеса самообмана.
Карл Эдвард Саган, американский астроном, астрофизик
Latviannews
English version

Ольга Петерсон: «Самое трудное было надеть сапоги и пойти на войну»

Поделиться:
Ольга Петерсон: «Я положила себе два года на то, чтобы перевод был готов к печати». Фото: Наталия Буданова.
Известный рижский музыкальный критик и журналист Ольга Петерсон в последние годы получила особое признание и как литературный переводчик с латышского на русский. Сейчас Ольга работает над эпосом Александра Чака Mūžības skartie («Задетые вечностью»), посвященным латышским стрелкам. Тема, особенно в юбилейный для Латвии год, актуальная.

Отметить все даты разом

Как произошла твоя «встреча» с Чаком и почему ты решила переводить «Задетых вечностью»?
Чака я раньше не переводила. А в начале 2017 года в Национальном театре мне сообщили, что думают поставить спектакль о латышских стрелках.

Тогда я переводила дневник Херманиса, а на дальнейшее у меня были неопределенные планы. И вдруг руководитель продюсерской части театра Илона Матвеева спрашивает: «Не хочешь ли ты перевести Mūžības skartie Александра Чака?» Я опешила, поскольку знала тему и ее объем. К тому же всю жизнь переводила лирику, а эпическую поэзию нет, и такие поэтические объемы мне тоже никогда не встречались.

Но подумала и поняла, что это надо сделать. Тем более, что книга «Задетые вечностью», состоящая из 24 поэм, целиком на русский язык не переводилась. А впереди стояли такие даты, как 100-летие независимости Латвии, 100-летие нашего Национального театра, 100-летие окончания Первой мировой войны. И еще 100-летие официального конца истории латышских стрелков, поскольку в 1920-м была расформирована Краснознаменная Латышская дивизия. А также 80-летие первого полного издания «Задетых вечностью» (1940). И я решила отметить все эти даты разом.

А еще я поняла, что ключ к «Задетым вечностью» можно найти, но это потребует времени, причем времени немалого. Я положила себе два года на то, чтобы перевод был готов к печати. Думаю, что так оно и получится. С тех пор прошло полтора года, еще полгода у меня есть, но я не собираюсь тянуть. С другой стороны, хорошо, когда материал (особенно такой огромный) отлеживается и у тебя есть возможность отойти от него, а потом вернуться.

 
Александр Чак.
Анита Берзиня и Александр Чак в конце 1930-х годов.
Как шла работа? Сразу стало ясно, с чем справишься относительно легко и что будет особенно трудно?
А в деле перевода все трудно, до той поры, пока не входишь в произведение целиком. Если вошел в этот мир и понимаешь, где находишься, все равно трудно, но ты хотя бы ориентируешься в этом пространстве. Что касается «Задетых вечностью», самое трудное было... надеть сапоги и пойти на войну. И я в этом случае сходила на войну, если можно так сказать.

Много ли пришлось прочитать о стрелках и их времени перед тем, как засесть за эту глобальную работу?
Никогда не читаю биографий поэтов, которых перевожу, параллельно. И поначалу не знакомлюсь с историей. Для того, чтобы все понять и перевести, мне достаточно моего багажа. Ведь я перевожу поэзию той страны, в которой живу, историю которой и поэтов которой я более или менее знаю. Но когда ты уже что-то перевел, когда уже понимаешь смысл того, что в книге заложено, тогда стоит еще раз вернуться к биографии, освежить в памяти события, стоит почитать книжки. И тогда то, что ты прочтешь, приобретает плоть. История, которую мы изучали, — всего лишь даты и события, воспринимаемые нами абсолютно неэмоционально. А тут должно быть иначе.

Присягали царю и России

Что ты открыла для себя в истории стрелков — в человеческом плане, в историческом?
Об этом пришлось бы написать целый трактат. Главное — через Чака (именно через Чака) я открыла для себя, что чувствует человек на поле боя. И вообще, что такое война, о чем человек думает на войне. Вот что меня потрясло, поскольку это просто до примитивности. На войне только два желания — убить врага и выжить самому. И все! У Чака это показано очень жестко. Может потому, что все ж таки это не проза, а поэзия, которая все обнажает.

Для меня это стало эмоциональным откровением, потому что пропустила через себя. У Чака все очень просто, это очень простая поэзия. Там описываются бои, и все они в общем-то одинаковые. Вот стрелки идут, очень тяжело идут, через болото, через лес. Где-то их ждет враг, который там окопался, и на которого они пойдут в атаку. Но для этого надо собраться, надо ждать приказа штаба или командира. Потом атака. Потом перестрелка, пулеметы, минометы, пушки — что угодно. Враг может пойти в контратаку. Исход боя неизвестен. Но когда все заканчивается (а любой бой заканчивается), то на поле боя остается очень много мертвых людей. У Чака это ощутимо до крайности — плоть, запах, звуки, свет...

А еще есть мистические главы. Где Чак беседует с погибшими, где присутствуют призраки, видения... Это придает всему происходящему какой-то вселенский масштаб. У Чака стрелки — это и реальные люди, с фамилиями, и герои вселенского масштаба. Может быть, все вместе, особенно с его эпической патетической интонацией, дает возможность назвать произведение эпосом. Не скажу, что там действуют сверхлюди, нет. Но масштаб так огромен, происходящие события так огромны, и темы тоже огромны (потому что говорится о жизни и смерти).

Сам Чак ведь не находился внутри этих событий?
Он родился в 1901 году, и когда происходили описываемые им события, был подростком. Но через несколько лет он уже с красными латышскими стрелками, в России. Сначала фельдшером, поскольку учился на медицинском факультете Московского университета. Он оказался с красными стрелками, но свой цикл посвятил старым латышским стрелкам, которые были бойцами Российской армии, ее национальными подразделениями, и присягали России и русскому царю.

Большинство стрелков приняли идеи большевизма, и в 1918-м появилась Латышская советская стрелковая дивизия во главе с Юкумсом Вациетисом. Но это другая история. У Чака же красным стрелкам посвящается две последние главы. Одна описывает страшную битву с отборным офицерским полком, с дроздовцами (воинские части Добровольческой армии под командованием одного из основоположников Белого движения на Юге России — генерал-майора М. Г. Дроздовского. — Ред.), другая глава, заключительная, повествует о возвращении демобилизованных стрелков из России в Латвию в 1920-м. А все остальное — это 1915 и 1916 годы.

От героев до карателей

Детский вопрос: какими они были, латышские стрелки, — «хорошими» или «плохими»?
Только вот не надо таких определений! Когда человек находится внутри процесса, он многого не понимает. Что мы понимаем о том, в какое время мы живем? В какое время мы жили, что мы делали и что получилось, станет ясно только через годы. Хорошие мы или плохие, когда принимаем ту или другую сторону?

Со стрелками получилось так, как распорядились история и люди. Они были очень монолитной силой с самого начала. Необыкновенно монолитные, дисциплинированные, трезвые (в прямом смысле — бойцы не пили). Когда они, национальные герои (правда, это Чак мог их так оценить, но стрелки присягали России, а Латвии тогда не было и в помине), приняли большевизм и пошли в Россию карать, их вела идея, которую им вложили в голову. И они считали, что поступают правильно. Тем не менее, я убеждена, что многие из них (Чак это чувствует, что особенно ясно в последней главе) сомневались в правильности того, что они делают.

Не надо забывать и о тех, кто не принял сторону большевиков. Хотя бы о Фридрихе Бриедисе, подчеркиваю, русском офицере, который тоже ни минуты не сомневался в правильности своего выбора и был расстрелян в Бутырке. Впрочем, позже был расстрелян и Юкум Вациетис, который сделал другой выбор, и тоже — за контрреволюционную деятельность. Счастье, что сам Чак вовремя вернулся в Латвию, иначе его, возможно, постигла бы та же судьба.

Хорошие и плохие, старые и красные — это такое механическое разделение. Прежде всего это люди, со своим взглядом на жизнь, со своими идеями и принципами. И со своими мечтами. С собственным ощущением своего предназначения. Что мы об этом знаем?!

А Чак?
Чак пишет об этом как военный корреспондент. В тех главах, где описываются бои, есть такие точные подробности... Ладно, именно в этих боях он не участвовал, но он видел другие. И встречался с теми, кто прошел этот путь. Он с ними говорил и знал их лично. Книга заканчивается так, что вопрос о судьбе стрелков остается открытым. И остается очень тяжелое чувство от последней главы. Оттого, что они не знают, что с ними будет, но знаем мы, что с ними стало. И с офицерами, и с рядовым составом. Знаем мы! А Чак уловил это раньше нас.

Наверное, чтобы уравновесить это чувство, он дальше ставит заключение, в котором возвращается к совершенно гениальному, на мой взгляд, образу, снимающему чувство тяжести. Этот образ появляется в самой первой главе — и в заключении. Автор представляет себя стоящим ночью на берегу Даугавы, около железнодорожного моста. И в зареве по небу идут все восемь стрелковых полков. Для меня это какая-то абсолютно вагнеровская картина, будто они направляются в свою стрелковую Валгаллу, свой рай для погибших доблестных воинов.

Можем ли теперь назвать их героями мы?
Слово затертое. Герой — это человек, который пожертвовал собой ради людей? Жертва, самопожертвование — главные признаки героизма? Эти люди жертвовали собой, но они этого не ощущали. Кто-то назовет их героями, а кто-то нет, все зависит от восприятия и контекста.

Война — страшное дело, на войне героев нет. Вообще. Там другие законы. Убить и выжить — все. Это грязно, это жестоко, это ужасно. И не дай Бог! Чак ни секунды не воспевает войну. Да, для него стрелки — герои, но он вызывает в нас желание всеми силами противостоять повторению чего-то подобного.
Книга была напечатана в 1940 году, а потом, к сожалению, началось то, что перечеркнуло все планы Чака.

Сделали все, чтобы книги не было

Да и судьба самого произведения тоже была драматичной.
Более чем. Автор прошел путь стрелков и был травмирован ими на всю жизнь. Чак считается тонким поэтом-урбанистом, певцом Риги, ее окраин, маленького человека, людей незаметных профессий, инвалидов. Но, наверное, он внутренне готовился к своей будущей книге. Да и любой поэт, пройдя через такое, не мог бы не изложить это на бумаге, хотя бы задеть в своем творчестве.

В 1930 году Чак написал первую поэму цикла, «Возвращение стрелков», еще не зная, что у него будет книга. Но потом в книге поставил эту поэму в конце. То есть сразу знал путь. Писал в течение десяти лет. Первая и вторая книги были опубликованы в конце 1930-х, а в 1940-м произведение вышло целиком, с иллюстрациями Карлиса Балтгайлиса, Язепа Гросвалда, Никлавса Струнке и других известных художников. (Чак думал о продолжении истории стрелков, даже хотел написать оперное либретто. Не получилось.) Сегодня это издание является библиографической редкостью.

В 1946 году книга была изъята из библиотек и помещена в Спецхран. В ней не было глорификации красных латышских стрелков и шла речь о российской царской армии. Другие причины не буду перечислять, они понятны.

Самого Чака вызывали в Угловой дом, указывали ему на недостатки произведения. Предупредили (это зафиксировано в его воспоминаниях), что то, как он отозвался о ЧК и о чекистах в поэме «Возвращение стрелков», ему еще припомнится. И в страхе перед будущими репрессиями Чак жил до самой своей смерти. Она наступила в 1950 году, когда поэту было только 48 лет.

А ведь была еще и кампания борьбы с космополитизмом?
Да, он вообще попал меж двух жерновов. С одной стороны, Угловой дом и новая власть его не жаловали, с другой — прежние друзья. В 1940-м, когда вышла книга, Чак получил Премию имени Анны Бригадере, огромные деньги, и был счастлив, что его творчество оценили. Отзывы были совершенно невообразимые. Его сравнивали с Гомером! Но вскоре все было забыто, и он был вынужден написать поэму «Латышские стрелки у Ленина». Это просто стыд, настолько слабо написано, видно, что делалось, как из-под палки. А книга пролежала в Спецхране до нашей «перестройки». Она не была включена ни в одну школьную программу, два поколения выросло без нее. Сделали все, чтобы ее не было. Ни в каких энциклопедиях, ни в каких статьях о Чаке она не упоминалась.

В 1986 году в Москве вышла книжка «Соловей поет басом». Там была лирика Чака и фрагменты из книги «Задетые вечностью», собранные в отдельную главу «Стихи о стрелках». Среди первых переводчиков назову Роальда Григорьевича Добровенского, он перевел «Проповедь в Пиньки» и еще две главы.
А в 1988-м «Задетые вечностью» снова вышли полностью. С предисловием Яниса Петерса. С послесловием и подробнейшими комментариями Илгониса Берсонса. Замечательного историка, писателя, критика. (Он уже в очень почтенном возрасте, но, дай Бог ему здоровья, надеюсь, что напишет предисловие к моему переводу.) И потом она издавалась несколько раз.

Не кажется ли тебе, что стрелков уже стерли из памяти?
Стрелки — это живые люди и это та страница истории, которую не вычеркнешь. Вот я прикоснулась к ним и благодарна судьбе за то, что она дала мне такую возможность.

Как пуля задевает кость

Спектакль о латышских стрелках собирался сделать в Латвийском Национальном театре Кирилл Серебренников. Тебе что-то известно о его замысле?
По правде говоря, мы с ним ничего не успели обсудить. Но я знаю, что могу сказать! Когда мне предложили заняться стрелками, то Кирилл спросил у меня (он тогда ставил в Риге «Ближний город»), знаю ли я произведение Чака «Осененные вечностью». Я ответила, что знаю, и в какой-то мере солгала, поскольку в это сочинение никогда особенно не углублялась. Но объяснила ему, что это неправильно переведенное название, потому что Mūžības skartie имеет совершенно другой смысл. И Кирилл, сразу же, не задумываясь, произнес: «Задетые вечностью». Я это приняла на сто процентов и теперь произношу название только так. Но он произнес первым, и я считаю, что это его огромный вклад в мой перевод.

Название «Осененные вечностью», переведенное неизвестно кем, далеко от смысла оригинала! Глагол skart значит «задевать», причем задевать физически, как пуля задевает кость. Я уже кому-то объясняла, что Чак солдат, а не патер, и осенять он никого не собирался. Тут Вечность, которая жестоко всех задела.

Как ты вообще выходишь на авторов своих будущих переводов, на произведения? Как, например, получилось с «Дневником» Алвиса Херманиса?
У меня это всегда происходит случайно. Предлагает судьба, сама жизнь делает выбор, как бы без моего участия. Так у меня сложилось с Райнисом и Аспазией, когда вдруг потребовался подстрочник к сценарию Иевы Струки для постановки Кирилла Серебренникова «Сны Райниса» в Латвийском Национальном театре. Уже заканчивая эту работу, я поняла, что расставаться с Райнисом не хочу. Тут оказалось, что тогдашний Центр латышской литературы в преддверии юбилея Райниса и Аспазии как раз ищет переводчика для издания билингвального сборника.

А когда я читала Херманиса, все у меня стало само собой переводиться на русский язык. И я поняла, что очень хочу перевести эту книжку, потому что она задела во мне струны моей любви к театру и моего восхищения перед таинственной профессией режиссера. Это мой первый опыт работы с документалистикой.

Если продолжить твою театральную линию, то ты фактически вошла в историю Рижского русского театра им. Михаила Чехова. В программке спектакля «Девушка в кафе. Музыкальные фантазии Раймонда Паулса на стихи Аустры Скуини», вышедшего в мае прошлого года, значится: «Перевод текстов песен — Ольга Петерсон». А не говорил ли кто-нибудь тебе о том, что твои переводы Аустры Скуини сильнее оригинала?
Никто не говорил, а если бы сказал, я бы только посмеялась. Потому что хороший перевод не может быть сильнее оригинала. Он может быть конгениален, и для переводчика это наивысшая похвала. А когда я слышу «сильнее оригинала», понимаю, что люди хотят сделать мне приятно из хорошего ко мне отношения.

«С современными авторами просто дружу»

Не назовешь ли своих любимых авторов из переводимых тобой?
Не знаю, везет мне или не везет, но, в основном, перевожу классиков, а с ними общаешься на другом уровне. И слава Богу, — не надо спорить. С современными авторами просто дружу. И с Анной Ранцане, и с Улдисом Берзиньшем, и с Кнутом Скуениексом. Кнут мне вообще, как отец родной, мы с ним встречаемся постоянно, езжу к ним в Саласпилс.

Востребована ли сегодня переводная литература с латышского?
Я живу в Латвии. Если бы жила в России, могла бы ответить. В Латвии на вопрос о том, насколько здешнего читателя интересуют переводы латышской поэзии на русский язык, ответить невозможно. Те, кто неравнодушен к латышской поэзии, читают на латышском. А читатели, не знающие латышского, живут не в Латвии. И работаю я, в основном, для них.

С ними мне, конечно, очень хочется налаживать связи. Благодаря Дому-музею Аспазии в Дубулты и его директору Арии Ванаге, в конце 2016-го и в 2017 году мы побывали в Москве, Пскове и Санкт-Петербурге — со стихами Аспазии. Со стихами Скуеникса я выступала и в Музее Аспазии, и в АНКОЛе, и в Саласпилсе, где живет Кнут. И приходили латыши. Латышам нравятся мои переводы, вот что меня радует.

Этой весной ездили в Москву вместе с руководителем издательства Pētergailis Ингуной Цепите. Тогда латвийское посольство передало знаменитой Библиотеке иностранной литературы целое собрание книжных новинок латышских авторов на латышском, русском и английском языках. Как дар от латвийских Национальной библиотеки и Ассоциации книгоиздателей.
Получается, что я выхожу к русским читателям. И вижу, что они принимают меня. Причем это не литераторы, критики, переводчики — какие литераторы-переводчики приходят в городскую библиотеку во Пскове?! Просто те люди, которым это интересно. И я рада, что книги моих переводов в Москве теперь есть и в Библиотеке иностранной литературы, самом богатом собрании такого рода в России, и в библиотеке московского Государственного музея А.С. Пушкина, где находится крупнейшее в России собрание поэзии на русском языке.

«Какая у меня ментальность? Местная ментальность!»

Отзывы о твоих переводах прекрасные. Только когда все пропускаешь через сердце и получается такой замечательный результат?
Я здесь выросла. Я знаю два языка. И перевожу только с латышского на русский и никак иначе. Пробовала переводить с польского, французского, английского, может быть, это были хорошие пробы. Но полное слияние с поэтом ощущаешь только когда для тебя два языка абсолютно открыты. И в конце концов я сама наполовину латышка и наполовину русская. Так какая у меня ментальность? Местная ментальность! Для переводчика с латышского на русский — идеальная.

А результат?.. Знаешь, результат — это для переводчика такая сомнительная штука! Я всегда повторяю, что «нет в мире совершенства» (моя любимая реплика из «Маленького принца» в переводе Норы Галь). Нет в мире совершенства, особенно в переводах. Когда возвращаешься к своим старым работам, которые когда-то нравились самой, то, бывает, ужасаешься. И берешься за это стихотворение и переделываешь его. Потом помещаешь в Facebook, чтобы хоть перед своей совестью как-то реабилитироваться.

Перевод устаревает, очень мало таких работ, которые давно сделаны и до сих пор звучат современно. Мой любимый мастер перевода? Как мантру повторяю: Левик, Пастернак, Маршак. Все, что они сделали в поэзии — это мой канон.

Переводы Карлиса Скалбе остаются в твоих мечтах и планах?
Сегодня в планах завершить перевод стрелков. И сколько точно времени это займет, не знаю. Рада тому, что получив на перевод «Задетых вечностью» гранты от Фонда культурного капитала и от нашего агентства по авторским правам AKKA/LAA, уже могу перед ними отчитаться, потому что первый вариант готов. Сейчас идет отделка и своя собственная редактура. Меня никто не подгоняет. Жду предисловие, которое тоже должна перевести. И должна написать комментарии к тексту. А потом ждать, когда издательство Petergailis, с которым у меня устная договоренность и протокол о намерениях, выпустит книгу. Это очень долгий процесс. Вот когда книга выйдет, тогда и появится настоящее ощущение сделанной работы и уже можно будет говорить о мечтах и планах.

Наталия Морозова/"Открытый город"
 

17-11-2018
Поделиться:
Комментарии
Прежде чем оставить комментарий прочтите правила поведения на нашем сайте. Спасибо.
Комментировать
Журнал
№7-8(112-113)Июль - Август 2019
Читайте в новом номере журнала «Открытый город»
  • Из "Пионера" в миллионеры
  • Дидзис  Шмитс: Инвестиции в Латвию не привлечет даже Иисус Христос
  • Предприниматель из Австрии: "Не топите бизнес!"
  • Беларусь - Латвия: Соседство с удовольствием
  • Наш мозг не стареет!