Ежедневный журнал о Латвии Freecity.lv
Всегда есть выбор — либо с тараканами в голове, либо с кошками на сердце.
Иван Охлобыстин, российский актёр, режиссёр, сценарист и писатель
Latviannews
English version

Чемодан. Вокзал. Барышников

Поделиться:
Михаил Барышников. Фото: Янис Дейнатс.
Что у русского человека в чемодане? Книжка, пена для бритья. Бутылка — это уж само собой. У Барышникова, который выходит с чемоданом на сцену Нового Рижского театра, там еще и старый будильник. Через полтора часа после начала спектакля он зазвенит, и для каждого, кто сидит в зале, завершится маленькая персональная эпопея под названием «Бродский/Барышников».

«Можно, я буду называть вас Мышь?»

Предысторию излагать даже как-то неловко. С той минуты, как Алвис Херманис объявил о грядущей премьере, в городе только и разговоров было, как попасть на спектакль с Барышниковым. Ночь перед открытием продаж вообще войдет в новейшие театральные летописи. Палатки возле театра, длиннющие очереди, вмиг обрушенные интернет-кассы, звонки от друзей с Востока и Запада, невероятные суммы, которые люди готовы были отдать за билет, — все эти вещи переносили то ли в прошлое, то ли в какую-то другую реальность.
Когда мне позвонили из театра и отдали единственное интервью для русской прессы, я прыгала. Молча, чтобы не сглазить.

Высоту прыжков резко уменьшил вопрос кого-то из знакомых, читала ли я интервью Барышникова в свежем номере Rīgas Laiks («Ригас Лайкс», потому что на русском). Нет, не читала. Но все остальное — чем богат был Google и Рунет — читала, да.

Там было много неожиданного. Бродский, например, в беседах с Соломоном Волковым рассказывал, что Барышников — человек, который « — помимо всего прочего! — знает стихов на память гораздо больше, чем я». А Барышников пояснял, почему Бродский называл его Мышь: «С первого дня, когда мы познакомились. Он тогда сказал: «Я очень не люблю имя Михаил. И Миша — тоже не люблю, можно, я буду называть вас Мышь? Я говорю: «С удовольствием...»

(Потом, на спектакле, появилось ощущение, что Алвис открыл в компьютере полное собрание Бродского, нажал Ctrl+F, вбил в поисковик «мышь» и твердой рукой включил в спектакль все стихи с этим словом. Их было немного. Они были не про Барышникова. Но когда он произносил «мышь», что-то менялось в воздухе.)

Открылось устойчивое выражение: «Барышников помог». Причем еще в воспоминаниях его ленинградских друзей. И никуда с тех пор не делось.

Выкристаллизовался набор эпитетов. Выдающийся, удивительный, потрясающий, великий, величайший, легендарный, гений, совершенство.

Он смеется — большинство тех, кому сейчас меньше 30, будут помнить его скорее как русского любовника Сары Джессики Паркер, ну то есть Керри Брэдшоу, в сериале «Секс в большом городе». «Они говорят — ой, смотри, Александр Петровски!» Нет, это не мне сказано, это кому-то из англичан.

Познавательное это дело, но не самое духоподъемное — изучать чужие интервью перед собственным: то кажется, что все самое интересное уже спрошено, то вдруг возникнет ложное чувство, что ты с человеком сто лет знаком, чего уж тут вопросы задавать.

Впрочем, я, конечно, набросала свой списочек. Без личной жизни и политики, как и требовалось. А в утро перед встречей мне пришла в фейсбуке записка из Лондона от нашего общего знакомого. Мол, не робей, подруга, тебе обещали говорить правду.

К записке, как позже выяснилось, прилагался дружеский поцелуй. Получая его, я наступила Барышникову на ногу.

Как в старом лондонском театре

Новый Рижский — самый стильный театр страны. Он сейчас в ожидании реставрации/реконструкции, в закулисье связки проводов тянутся гроздьями прямо по стенам и потолкам. Над балконом, с которого ничего не видно, можно только горько посмеяться. Но жаль будет и облупленных стен, покрытых яркой краской, а поверх — стэнсилами и фотографиями, и старомодных деревянных панелей. Жаль будет даже густонаселенных гримерок, в которых теснятся, как в коммуналке, блистательные актеры Херманиса.

С изнанки Новый Рижский напоминает какой-нибудь старый лондонский театр. Именно об этом мы говорим, покуда поднимаемся вверх по лестнице — а внизу остается, попрощавшись, и уже уходит Андрей Макаревич, которому вечером читать лекцию в Splendid Palace. Он тоже был у Барышникова. Через несколько часов, за ужином, их тайком сфотографируют бдительные столичные жители. «Вас это повышенное внимание не раздражает?» — «Ну, здесь не пристают».

Комната с мятными стенами, спартанский офисный евроремонт, ничего лишнего, ничего личного. Огромная кружка всемирного средства по борьбе с простудой — кипятка-с-имбирем-лимоном-медом — и та принесена из ресторана, что во дворе. Нет, не заболел. Просто приходится много говорить на репетициях, голос устает.

Красивый тихий голос с акцентом. Чем короче фраза, тем акцент заметней. Минут через пять-десять фразы удлиняются.

Когда мы добираемся до его жизни в Питере и он перечисляет людей, у которых часто бывал, меня настигает первый приступ паники. «Галина Кремшевская, Валерия Чистякова, Сахновские... Поэль Карп... Вера Михайловна Красовская, Золотницкий, естественно... Я помню, как познакомился у них с Петром Наумовичем Фоменко и потом смотрел его «Мистерию-буфф»... Тогда же была другая система... Журналисты и критики приглашали нас к себе, приходили ко мне на прогоны, на спектакли, мы обсуждали что-то, спорили, переделывали... Но все это было с чувством, с мерой, с расстановкой... Я не знаю, осталось ли это в России, но это было очень интересно...

Было все, было, и прогулки, и даже пьянка иногда. Мы всегда куда-то ходили. В театр, в филармонию, слушать, как Сережа Юрский читал «Графа Нулина», и после к кому-то в дом, часов до двух, почти каждый день... Девушки... Это уже когда я повзрослел немножко, не в интернате... Серьезное время, но веселое очень... Повезло мне с людьми... Некоторые ушли уже, но очень многие остались. Живые».

«Ну, всякое бывало, дерьма тоже достаточно было», — добавляет он критически после паузы.

Вселенная гения

(Вечером сажусь за компьютер, начинаю разбираться, кто есть кто в ленинградском списке Барышникова, и прихожу в священный ужас. Целая вселенная. Фоменко, Додин, Тенякова, Юрский — да, разумеется. Но все остальные, от учениц Вагановой, рафинированных балерин, рожденных до революции, танцевавших во время блокады и ставших докторами наук, до неведомых мне прежде «Генки» Шмакова, Константина Азадовского... Википедия на каждый запрос выдает биографию, достойную романа. Читаю запоем. Печалюсь от собственного невежества.)

Второй раз он ошарашил меня градом фамилий ближе к концу разговора, когда речь зашла об американских друзьях Бродского. Марк Стрэнд, Сьюзен Зонтаг, Милош Чеслав, Дерек Уолкотт, Стивен Спендер... Вы-то наверняка знаете, кто здесь нобелиат, кто — поэт-праведник, кто — поэт-лауреат. А я сижу, как болван. В полном ступоре. И, глядя на меня, галантный бог смеется и говорит: «Естественно, я сижу, как болван. И только потом что-то начал понимать...»

Третья русская тема

Разговариваем час. Это вдвое больше положенного. В основном о спектакле. Поэтому у меня теперь полный диктофон Бродского, клочья стихов, строфы, строки.

Через неделю я их услышу с двенадцатого ряда, сидя в переполненном взволнованном зале. Безумием было так задирать планку ожиданий. Многие не взяли. Было интересно наблюдать за мгновенно стихшим после премьеры фейсбуком; те, кто еще не видел, теребили тех, кто уже: ну и чего вы молчите? Подписку о неразглашении с вас там взяли, что ли?

Нет. Но рассказать о спектакле еще сложнее, чем описать, к примеру, лицо Барышникова в тот миг, когда в его ясных глазах вспыхивает смешинка и морщины, прежде складывающиеся в трагическую маску, исчезают. Мне не попадались в Сети детские фотографии героя, однако теперь я знаю, каким он там был. Наверное.

Спектакль строг и прекрасен, как реквием. Он вообще больше отношения имеет к музыке, чем к драме — особенно с точки зрения формы и постановочной стилистики. Режиссуры здесь ровно столько, чтобы она не довлела ни над великими стихами, ни над великим человеком, который их произносит. Все кунштюки решительно отделены от слов. Проблема в том, что главный кунштюк — это сам Барышников, от которого не оторваться. Ну, то есть, приходится выбирать: либо ты смотришь, либо опускаешь глаза (он и сам поначалу держит очи долу — скорей всего, из тех же соображений, чтобы не мешать) и слушаешь.

На то, чтобы войти в унисон со спектаклем, уходит уйма времени.

А когда это наконец случается, ты оказываешься на том свете. Не в аду и не в раю. В чистилище, похожем на заброшенный вокзал. С книгой и пеной для бритья в чемодане (в смертельный бой надо ведь идти при полном параде. Это потом уже прах на лице смешается с пеной), с пачкой сигарет, хотя ни одной уже не выкурить; но с бутылкой, которую еще можно выпить за упокой того, кого не вернешь. Какой же русский без бутылки.

Отслужит свою поминальную мессу по другу. На наших глазах превратится в юного тореро и дряхлого старика. В бабочку и мышь.

Через полтора часа зазвенит будильник, и пора будет возвращаться к жизни, слава тебе Господи. Грешно сказать, но в этот момент просто крылья за спиной вырастают. Спасенный наконец, ты готов слушать Барышникова бесконечно. Даже если он просто читает, стоя на месте, сидя на месте, не танцуя. Он изумительно читает. Без этих, знаете, невыносимых актерских красивостей.

«Это у меня третья русская тема подряд. (Формально — даже четвертая. Барышников сыграл бунинского генерала в спектакле Дмитрия Крымова «В Париже»; сыграл у Боба Уилсона в «Старухе» по Хармсу; сыграл у того же Уилсона Вацлава Нижинского в спектакле «Письма человеку». — М.Н.) И это снова эксперимент. И снова много движения. Пока я двигаюсь и режиссерам это нравится, я буду двигаться...

Я всегда, когда спектакль выпускается, уже начинаю думать — что дальше. Представляю себе уже что-то другое — другой язык, может быть. Есть пара проектов, которые мне хотелось бы осуществить; я с удовольствием бы сделал что-то с Алвисом, если он найдет нечто абсолютно, диаметрально противоположное «Бродскому». Есть пачка сценариев для кино и телевидения. Есть множество предложений. Это все есть. Только бы разобраться, что к чему, и составить календарь, который бы позволил мне заниматься моим центром, во-первых... Потому что я все-таки им руковожу, разрабатываю программу, участвую в сборе финансов. Это все надо учитывать. И семья... Дети выросли, дочка выпускается из колледжа... У меня внучки две, и жена, и все дела. И еще отдыхать иногда надо...» 

Маша Насардинова, "Открытый город"

Интервью с Михаилом Барышниковым читайте в ноябрьском номере журнала "Открытый город".

17-11-2015
Поделиться:
Комментарии
Прежде чем оставить комментарий прочтите правила поведения на нашем сайте. Спасибо.
Комментировать
Журнал
№7-8(112-113)Июль - Август 2019
Читайте в новом номере журнала «Открытый город»
  • Из "Пионера" в миллионеры
  • Дидзис  Шмитс: Инвестиции в Латвию не привлечет даже Иисус Христос
  • Предприниматель из Австрии: "Не топите бизнес!"
  • Беларусь - Латвия: Соседство с удовольствием
  • Наш мозг не стареет!