Ежедневный журнал о Латвии Freecity.lv
Надежда - это умение бороться в безнадежном положении.
Гилберт Кийт Честертон, английский писатель
Latviannews
English version

18."Он взял на себя слишком много чужого горя"

Поделиться:
Юрис Подниекс и Татьяна Фаст после августовского путча 1991-го года. Фото Вильгельма Михайловского
Время 90-х было смутным. Недаром эти годы называют «лихие 90-е». На бывших советских людей с привычной для них стрельбой «чирика» до зарплаты, дефицитом самого необходимого, очередями за колбасой и сапогами, вдруг обрушились большие деньги… Это было испытание, которое пережили не все.

Большие деньги

После Англии Юрис получил приличные деньги, стал состоятельным по тем меркам человеком. В то же время он знал себе цену, не терпел надувательства, и в отстаивании своих интересов шел до конца. Зная его характер, я не могла не думать о возможной экономической подоплеке его гибели. Деньги ведь всегда таят в себе конфликты, особенно когда их надо с кем-то делить.

Знаю, что намерений заняться бизнесом у него никогда не было. По-видимому, когда Бог одаривает человека талантом, он отнимает у него корысть. Мирские заботы о хлебе насущном становятся неважными, второстепенными. Концентрируйся на таланте, как бы говорит мастеру Всевышний, и делай что должно! Юрис это понимал. Поэтому когда он заговорил о желании создать собственную студию, я удивилась: это же бизнес! Но своя студия давала ему независимость, к которой он всю жизнь стремился. Может, надеялся, что подрастет сын и станет коммерсантом, которому можно передать дело?

Так, зимой 1990-1991 года была заложена основа студии, которая уже после его смерти будет называться Jura Podnieka Studija (JPS). С самого начала это был образец современного кинопроизводства, оснащенного по последнему слову техники: со своей монтажной, звукозаписывающей студией… На такой базе можно было осуществлять весь цикл создания фильма – от съемки до монтажа.

Это была первая частная киностудия в Латвии, а может быть, и на всем пространстве СССР! Были планы сделать ее серьезной производственной базой и брать заказы.

Хорошо помню завораживающие лабиринты Кошкиного дома на улице Мейстару, 10, где в бывших лабораториях Института химии древесины Академии наук Латвийской ССР были оборудованы студийные помещения, даже кухня, что тогда было в диковинку. Собственно, до Юриса здесь уже размещалась кинолюбительская студия Зигурда Видиньша, который и пустил группу Подниекса под свое крыло. На этом небольшом пространстве одновременно могли работать, не мешая друг другу, более десятка человек. Двери на студию не закрывались ни днем ни ночью, приходили герои, журналисты, гости… Это был большой творческий муравейник с одним организующим началом – самим Подниексом.

Было время, когда Юрис даже задумался о покупке дома для студии. Присматривался к Кипсале, где будущий премьер Марис Гайлис собирался строить жилой городок. С одной стороны, Подниекс не умел ничего делать вполсилы, поэтому и за студию взялся основательно. А с другой, понимал, что создав такое предприятие, он становился коммерсантом, который должен думать не только о творческих планах, а о том, как на всем этом зарабатывать.

Приступая к сериалу «Мы», Подниекс еще не был изощренным в бизнесе человеком. Да, он хорошо заработал на фильме, но еще больше на нем самом заработали другие. Этих других было достаточно много. Сериал стал первым опытом совместного советско-английского кинопроизводства. Предприимчивые советские чиновники от кино прошли на этом проекте хорошую бизнес-школу. Весьма небезуспешно для своего кармана. Многие из них вскоре стали миллионерами.

Александр Демченко, ассистент Юриса:
-- Нас так грабили на этом фильме! На «Мы» потом некоторые люди Ассоциацию создадут и будут такие плоды пожинать! Но даже при этом условия у группы были фантастические. Мы три года числились в командировке. Нам платили по тому времени огромные деньги: 5 рублей командировочных в день. Обычная такса для всех киногрупп в СССР -- 2,60. У нас же получалось 50 рублей в неделю, это были бешеные деньги! А когда фильм закончился, мы узнали, что англичане платили нам 20 фунтов в день. Так вот в Москве эти 20 фунтов превращались в 5 рублей. Нас в группе было пять человек. Если помножить это на три года, можно посчитать, сколько нам не додали

Юрис недолго прожил при капитализме, но после Англии хорошо знал цену своему труду. В отстаивании своих интересов, в том числе финансовых, он действовал предельно жестко. Поссорился ли он с партнерами, когда узнал, что его группу надувают? Или сдержался, решив быть умнее в будущем? Во всяком случае, будущее свое он готов был связать с теми же людьми.

У истоков частного кинопроката

Опыт совместной работы всем участникам проекта пришелся по вкусу и на базе фильма «Мы» в марте 1989 года родился коммерческий проект под названием Советско-британская творческая ассоциация. Советскую сторону в Ассоциации представляли Госкино СССР, журнал «Огонек» и компания «Современная опера». С британской стороны в нее вошли независимый телеканал Central TV, а также небольшая компания-посредник SQP ltd. некоего Роби Рейна. Финансовой кухней этого предприятия рулил крупный чиновник из Совэкспортфильма, долгое время проживший на западе, -- Евгений Бегинин.

Поначалу Ассоциация вкладывала деньги в производство фильмов, но постепенно сосредоточилась на прокате. Фактически она положила начало частному кинопрокату в России. Буквально с первых дней Ассоциация стала приносить большие деньги. Например, в 1990 году на одном прокате неизвестных советскому зрителю «Унесенных ветром» она заработала 7 миллионов долларов!

Подниекс стоял у истоков этого альянса, который по-видимому имел далеко идущие планы. Его учредителей Юрис однажды назвал «маленькой верхушкой айсберга». И добавил: «Фактически там участвует и наш J graphic, который уже запустил две картины через Ассоциацию». Он говорил: «Мы открыли англичанам методологию, с помощью которой можно было делать совместные фильмы и деньги». То есть он ценил альянс, родившийся из совместной работы и с англичанами, и с москвичами. И стал его участником. Но на каких правах? В качестве кого? В истории российского кино, подробно рассказывающей о становлении советско-британской творческой ассоциации, имени Подниекса среди учредителей нет. Не пригласили? Не захотели делиться?

Известно, что самые большие конфликты даже между друзьями происходят из-за денег. Миллионы в кармане, да еще в советские времена, могли вскружить голову кому угодно!

Свидетель и участник тех событий Лев Гущин категорически отрицает, что у Юриса с Ассоциацией были какие-либо финансовые разногласия. Наоборот, они строили совместные планы и рассчитывали друг на друга, говорит он.

 

Жена Элга Подниеце тоже считает, что никаких бизнес-интриг вокруг Юриса не было, и в конфликты из-за денег он ни с кем не вступал.

– Его партнерам, по-моему, платили гораздо больше, чем Юрису. А он все свои последние большие работы продал и не оставил для себя никаких авторских прав. Это было определено договором. Все деньги у него были вложены в студию, в аппаратуру.

-- А может быть, его уговорили часть денег отдать в какой-нибудь более прибыльный бизнес, чем кино? В лесопилку? Нефтетранзит? – допытывалась я у Элги.

-- О, я была бы только рада, -- смеется она. -- Но насколько я знаю, ничего такого у него не было. Если бы это случилось год-полтора назад, я бы еще сомневалась, но летом 1992-го года – он ни о чем таком не думал. Хотя мне трудно сказать, с кем в последнее время Юрис общался. Может быть, он что-то такое открыл, какую-то тайну какого-то человека. И тот подумал, что Юрис стал для него опасен... Я не знаю, и никто этого не знает. Может быть, сам Юрис не задумывался, что это может быть опасным...

Обряд в Чертовой пещере

Когда на студии в Кошкином доме появился странный гость из Грузии, большой, шумный, в поповской одежде, он многих насторожил. Антра вспоминает, что она почти физически ощущала исходящую от него опасность. Но все посчитали это очередным чудачеством Юриса, он часто влюблялся в необычных людей, потом это проходило. Ждали, что и это пройдет.

На рубеже 80х-90-х Юрис зачастил в Грузию, она его притягивала, засасывала, а начинающаяся гражданская война пугала. Он опасался, что то же самое может произойти и в Латвии. В одну из грузинских поездок он и познакомился с Георгием Ибериони, который называл себя магом, эзотериком и уверял, что обнаружил Ноев Ковчег…в Грузии.

Новый знакомый рассказывал, что у открытого им Ковчега с людьми происходят разные чудесные явления. Ковчег, по его мнению, был каменный и представлял собой систему горных пещер в Имеретии. Он утверждал, что существует тайная связь между Имеретией в Грузии, Имерети в Сигулде (Латвия) и Исаакиевским собором в Петербурге. Юрис, который тоже искал параллели между тремя странами, заинтересовался этой символикой, пытаясь найти в ней образный ряд для фильма.

Погруженный в размышления о новой картине, он цеплялся за все необычное, зрелищное. Не знаю, что Георгий рассказывал Юрису, но позже мне довелось прочитать в специальной газете «Аномалии» его рассуждения о связи в символике и языке трех стран. Я поняла, что конечно же, Юрис «подсел» на это. Более того, в рассуждениях нового знакомого о тайных знаках и символах сквозила столь близкая Юрису мысль о едином Боге, о связи всего сущего. За последние годы он видел столько крови и страданий, что цеплялся за любое позитивное начало, которое могло бы уберечь людей от дальнейшего кровопролития.

В июне 1992 года Ибериони появился в Риге. Оказывается, его пригласили местные уфологи, он сдружился с ними и еще с какими-то музыкантами… Уговорил всех отправиться в Сигулдские пещеры на раскопки. Пришел к Юрису на студию, рассказал о планах. Тот загорелся. Представил, как зрелищно это будет выглядеть в кадре. Раскопки начались за несколько дней до рокового Лиго.

Из объяснения Георгия Ибериони газете «Аномалии»
«Однажды мои друзья из Риги дали мне древние письмена - дайны, которые когда-то собрал великий латыш Кришьян Барон, и Лиелвардский пояс с зашифрованным текстом. Это предположительно - предметы атлантической письменности. Кстати, на древнем атлантическом языке ключи мироздания называются "хе". Если к слову "дайна" добавить "хе" - получится "дайнахе", что в переводе с атлантического, с древнего языка означает "увидь". Поработал я ночь с этим поясом, а утром попросил старую карту, кирку, лопату, гонию (угломер), бумагу для чертежа и поехал в Сигулду. Пришла мне информация, что там в лесу есть подземный вход, перед которым лежит камень с тем же символом, что и на поясе, и найдутся там древние книги. Так мы и сделали. Поехали, на глубине около десяти метров отрыли арку входа, под ней расчистили эмблему, аналогичную той, что на поясе Лиелварде, потом пошел лабиринт... Искали довольно долго, нашли много каменных книг с непонятными на первый взгляд надписями. Это эзотерическая информация, переданная нам древними мудрецами».

Действовал ли Ибериони в чьих-то интересах, приехал, чтобы подавить волю Юриса, воздействовать на него, подчинить себе? Или просто занимался самопиаром и ему льстило, что такой знаменитый режиссер уделяет ему внимание, мечтал прославиться благодаря фильму Подниекса?

Антра Цилинска склоняется ко второму. А вот рижские уфологии, которые после визита Ибериони раскололись на два лагеря, приписывают Георгию более сильные способности. Когда Подниекс пропал, представители одного из лагерей стали высказывать самые невероятные версии. Говорили, что это колдовские проделки грузинского эзотерика, что Подниекс встал на пути у черного мага и тот его наказал. Якобы Юрис навлек на себя его гнев тем, что высказал опасения в безопасности его магических обрядов для Латвии.

…Мистика сопровождала Подниекса всю жизнь. И даже после нее. Уж такой он был заряженный человек, что притягивал к себе самые невероятные вещи. Когда он снимал эпизод для фильма «Крестный путь», то познакомился с литовскими художниками, которые изготавливают и устанавливают кресты на Горе крестов – есть такая в Литве – в память об усопших. Тема крестов как-то по-особому его трогала. Он часто вспоминал поразившую его в Переславле-Залесском картину: разрушенные храмы и упавшие кресты. Он говорил, что эти кресты – символ нашей жизни. Знак того, что мы нарушили равновесие. «Горизонтальная составляющая жизни, отвечающая за ее материальную часть, слишком истончилась, -- говорил он, -- перевесила вертикальную часть -- символ духовности. Поэтому и падают кресты. Люди забыли о своем предназначении».

За год до смерти Подниекс зачем-то заказал у литовских художников крест себе. Вышло так, что он пришел в Ригу в те дни, когда Юриса искали.

«Он исчерпал себя…»

Уфологи могут себе позволить верить в колдовскую версию гибели Подниекса. Мне трудно. Общаясь с людьми, которые были рядом с ним до самого конца, скрупулезно восстанавливая тот последний период его жизни, я вижу, что существовали и другие, более прозаические причины, которые могли предопределить его трагический уход.

Андрис Рубенис, доктор философии, профессор:
«Душа у него была большая и впитывала в себя информацию как губка. Каждый мог ему рассказать все и он верил всему. Одновременно мог поверить лидеру националистической «Памяти» Васильеву и академику Сахарову, священнику Юрису Рубенису и черному магу Георгию. Люди тянулись к нему, доверяли, он располагал к тому, чтобы с ним делились, и он не симулировал этот интерес. Но с другой стороны, его заносило, как в случае с Георгием.
У него был страшнейший комплекс всего. Была мечта, которая мучит. Он должен искать, но нет времени. Нужно было по-другому все организовать в группе, ему все надоело, на фильмах уже были клише, повтор художественных приемов. Были и проблемы с сыном. И как минимум с двумя женщинами. И некуда податься. Авторитета рядом нет, который мог бы что-то сказать. Это создает ужасный дискомфорт – ты нигде не можешь быть спокойным, ни на работе, ни дома, ни на студии. Ты заступаешься за Миглениекса, -- тебя тут же объявляют врагом народа. Он пережил это очень сильно. Он мне даже позвонил в Хельдеберг, где я тогда читал лекции. Говорит, слушай, только одно интервью и враг народа.
И получается, рядом не было никого, кто бы помог бы восстановить рассеянность души. Это мог быть священник или нормальный философский разговор. Или книга, которая попадается в нужный момент. Чтобы именно это помогло, чтобы ты прочитал и собрался. Душа рассеивается и ее непрерывно нужно собирать.
…Я не верю в версию убийства. Не знаю, каким спецслужбам было бы под силу разработать такую операцию на озере. А вот с аквалангистами всякие трагедии случаются, даже с опытными. Юрис надел акваланг второй раз в жизни. А если у тебя сердце плохое и ты дышишь в три раза быстрее... После такого курения как у него, вряд ли можно сохранить здоровое сердце. Он не выпускал сигарету изо рта и непрерывно находился в закрытом помещении – чистейший яд. Не отказывался и от виски в трудную минуту. А непрерывный, годами длящийся интеллектуальный стресс? Чернобыль был… Какое после этого здоровье?
»

Знаки беды

Для Юриса смерть не была чем-то абстрактным. Он ощущал ее как реальность, которая может произойти в любую минуту. Впервые он увернулся от смерти еще в утробе матери. Если уж говорить о мистике, то Бригита Подниеце попыталась избавиться от ребенка накануне Лиго 1950-го. Вот и не верь после этого в судьбу… Ей сделали укол… Не помогло. Ребенок уже зацепился за жизнь. Но рано ушла из жизни мать. Юрису был подростком, когда ее не стало. Отец, после перенесенных инсультов и инфарктов, все время находился на волоске от смерти. В 1983 году Юрис сам спас его чудом, обнаружив ночью лежащим в машине без движения.

Может быть, поэтому он так спешил жить и старался успеть как можно больше.

Удивительно, но тема смерти существовала во всех его фильмах. В разных вариациях. Как тема ухода, хрупкости и бренности всего сущего… И от этого ответственности за каждое прожитое мгновение, которое он ощутил очень рано.

Его чуткая, ранимая душа словно ловила сигналы времени и предчувствовала его катаклизмы. А может быть, предчувствовала и собственную трагедию?

В «Стрелках» уход стариков, вроде бы естественный, уносил с собой правду о времени, искаженную советской историей и пропагандой. Разговаривая с ними, записывая на пленку километры интервью, он пытался остановить, задержать на этой земле свидетелей исторических событий или по крайней мере, оставить их воспоминания… «Легко ли быть молодым» – молодость и смерть, счастье и трагедия -- все время рядом… Стремление к самоубийству от несчастной любви, прозекторская, где с бесстрашием молодости пьют чай. И – тоже умирают. «Мы» -- это просто репортажи с похорон, постоянные знаки беды. В «Postskriptum» -- смерть подошла к нему на самое близкое расстояние. Пуля пролетела у виска и попала в спину друга. Это не просто фильмы, это касания смерти. «Может быть, я остался жив, потому что на мне был крест, а на Андрисе и Гвидо не было...» – скажет он после января 1991 года.

Элга Подниеце, жена Юриса:
«В последнее время он слишком часто стал говорить о смерти. Он слишком глубоко погрузился в эту тему. То есть человек как бы чувствовал себя уже не в этом измерении, а в другом. Боялся, что ничего оригинального уже не сможет сделать... Он совершенно не думал о том, как много взял на себя чужого горя и боли. А груз этот все накапливался и накапливался... Он не знал, что делать дальше. Кроме того, он потерял свою команду, которая так много значит для режиссера-документалиста. Погиб Андрис – не только его соратник, но и друг. Гвидо Звайгзне… Юрис винил себя в этом...»

Судьба словно играла с ним, манила новыми планами, новыми возможностями, давала их осуществлять, и тут же пугала, угрожала. С каждым разом все страшнее и страшнее. Он перестал ощущать кураж, ничего не манило, никого не любилось так, чтобы на разрыв. Он устал. Видимо, в организме что-то происходило -- с сердцем, с сосудами, что так разительно отразилось на внешности. Он никогда не ходил к врачам, стараясь отгонять от себя мысли о нездоровье. Лечился всегда одинаково – по-мужски расширял сосуды, пытаясь допингом вернуть к жизни уходящие силы.

Недопитая банка

… 22 июня Юрис приехал к Арнольду Плаудису в Лангстини. Ему приятно было бывать здесь, где каждый закуток был связан с тем или иным фильмом. Здесь рождались «Срелки» с их развешанными на веревке кадрами, здесь придумывали сюжет для «Катит камень Сизиф». Здесь рождался в муках «Легко ли быть молодым?» Сюда, в баньку к Арнольду, приезжали отмечать премьеры и фестивальные награды.

В тот последний раз Плаудис заметил, как Юрис сильно изменился внешне. Стал тяжелым, располневшим. Настроение тоже было не из лучших. Он был немногословен, грустен, все ходил по комнатам, словно прощался со своей молодостью, тем счастьем, которое испытал здесь, сидя босиком и грызя морковку под самодельным абажуром Арнольда в виде немецкой каски…

В тот раз он привез с собой импортного пива в банках. Говорит: может быть, сделаешь баню… Арнольд был мастер по этой части. Но до бани так и не дошло. Юрис пожаловался: Элга тянет на Лиго в Кулдигу, а так не хочется ехать... Но что поделаешь, придется... Они сели пить пиво, но Юрис даже банку не допил. Так и осталась у Арнольда эта недопитая банка Юриса. Простояла 13 лет. В 2005 году в дом залезли воры и взяли ту самую немецкую каску, которая висела над столом вместо абажура и почему-то эту банку Юриса.

Лев Гущин, сценарист, писатель:

«Говорят, что мужчина умирает, когда у него установка кончается. Уж не этот ли здесь случай? Если уж говорить о некоей мистике, не есть ли его конец неким естественным концом какой-то выполненной задачи? Конечно, он был человеком по таланту выше среднего. И его нельзя судить по нашим бытовым причинно-следственным связям. Но у меня все время в башке крутилось, что бы он делал дальше и не есть ли его конец неким естественным концом выполненной задачи? Не осталось задачи...
По собственному опыту знаю, что в таких историях на 99% сама причина смерти самая простая. Действительно, подвело сердце. Или недостаток воздуха в баллонах. Другое дело, что и эта причина могла быть как-то предопределена, что человек исчерпал себя…»

Он очень хотел быть понятым

… Уходя, он протянул руку, зацепившись мизинцем за мой мизинец – получилось как у Микеланджело в «Сотворении мира», оба засмеялись от такого сходства. «Самым большим двигателем для меня является мысль о смерти». Он слишком часто повторял эти слова великого итальянца. И в ту, последнюю нашу встречу, тоже. Из окна мне было видно, как он перешел улицу, открыл дверцу машины, помахал рукой и уехал. Моросил мелкий дождь. Сердце сжалось от жалости к нему. Если бы он знал об этом, то очень бы расстроился – жалости он не выносил. Даже если очень в ней нуждался. Я думала об опасности, которой он себя постоянно подвергает, после января он словно сам искал ее… Из головы не выходил Чернобыль, в который Юрис наведывался четыре раза, мне все казалось, что радиация, как подколодная змея, грызет его могучее спортивное тело и обязательно прогрызет в нем какую-нибудь дырку.

У него была удивительная способность покорять человека, пронзать его словно молнией – и исчезать так же быстро, как исчезает молния.

Я часто думала о природе его чувств, которыми он одаривал людей и тут же отбирал, о покоряющей и одновременно отталкивающей силе его натуры. И в итоге придумала формулу: он максимально забирал у ближних – чувства, эмоции, энергию, -- чтобы отдавать дальним. Любовь так и не стала для него смыслом жизни. И он никогда не растрачивал на нее всего себя. Как знать, может быть, поэтому и не мог рассчитывать на такую же отдачу у судьбы.

Юрис оставил после себя огромное количество интервью. Словно боялся, что фильмов будет недостаточно и его не поймут. Или поймут как-то не так, как он хотел. Журналисты его обожали. Он был открытым, эмоциональным. В разговоре сразу переходил на «ты». Это подкупало, создавало ощущение, что вот сейчас именно с тобой он делится самым сокровенным. Когда в одном из интервью его спросили, почему он всех подпускает к себе так близко, он ответил: чтобы меня легче было понять.

Он очень, о-очень хотел быть понятым. И верил, что все, пережитое и сделанное им обязательно кому-то понадобится. Может быть, поэтому не боялся смерти. Наоборот, говорил он, «после гибели моих друзей во мне пробудился какой-то зверь, и стоит лишь снова возникнуть малейшей угрозе, как я начинаю чувствовать его кровь в своей крови. Есть вещи сильнее страха смерти. Это знание того, что ты должен сделать. Ты идешь, делаешь и не думаешь при этом, страшно тебе или нет. Остановиться невозможно, даже если ты знаешь, что за тобой будут охотиться снайперы».

Он не боялся смерти… Потому что она была постоянной спутницей его жизни. Вот она приблизилась на 500 метров, на 100… вот дохнула из-за плеча…

Она словно играла с ним свою страшную игру, а он всю жизнь от нее уворачивался. Воплощая в фильмах, отодвигая от себя. И в конце концов перестал прятаться и встал из окопа в полный рост.

В воды озера Звиргзду он вошел абсолютно спокойным. Усталость давила на плечи, низкое, сумрачное небо еще больше прижимало к земле. Слегка болела голова. Не помог спасительный во многих случаях коньяк. Он вспомнил «Легко ли быть молодым?» Фильм заканчивался тем, что герои фильма Игоря Линги входят в море и бредут по нему в вечность. В какой-то момент он не выдержал, махнул рукой, чтобы проститься с сыном. Светлый чуб Дависа, такой родной, близкий, так похожий на его собственный, был хорошо виден. Он послал ему последний взгляд. А с остальными зрителями своей жизни играл еще восемь дней. Подниекс был известным мистификатором. Так и слышу его насмешливый голос: пусть еще надеются, пусть ищут, --- люди так глупы и наивны, они думают, мне это надо…
 
12-01-2013
Поделиться:
Комментарии
Прежде чем оставить комментарий прочтите правила поведения на нашем сайте. Спасибо.
Комментировать
tatjana 25.06.2013
Наташенька, спасибо, дорогая, это действительно написано с любовью
Наталья Севидова 14.06.2013
Прекрасно, Таня! Берет за сердце.
Журнал
№12(105) Декабрь 2018
Читайте в новом номере журнала «Открытый город»
 
  • Андрис Америкс: строим планы вместе с Роттердамом
  • Закулисные игры "Янтарного берега"
  • Почему из русских не получилось хуацяо?
  • Андрис Лиепа мечтает открыть в Риге музей знаменитого отца
  • Аркадий Новиков: Секреты успешного ресторатора