Ежедневный журнал о Латвии Freecity.lv
Признание проблемы – половина успеха в ее разрешении.
Зигмунд Фрейд, австрийский невролог
Latviannews
English version

14.«Это стреляли в меня...»

Поделиться:
Андрис Слапиньш (в центре), Гвидо Звайгзне (на заднем плане) и Юрис в январе 1991-го. Фото из архива JPS.
Я намыливала голову в душе, когда вдруг услышала вопль Аллы Петропавловской: «Танька, танки…» Выскочив из ванной, я увидела, как мимо вильнюсской гостиницы «Дружба», где мы 13 января 1991 года поселились с журналистами «Молодежки» Аллой Петропавловской, Леной Власовой и фотографом Олегом Зерновым, зловещей гусеницей тянулась колонна танков и БТР. 10 минут нам понадобились, чтобы одеться и отправиться в преследование злобно рычащих гусениц.

Танки на улицах Вильнюса

У Вильнюсского телецентра происходило что-то страшное. От грохота стреляющих из пушек танков закладывало уши, кругом стоял дым и слышались автоматные очереди. Тем не менее на площади было много людей и они с каждой минутой прибывали. Мы выскочили из машины и бросились к толпе. Вдруг увидели, как мимо пронесли носилки с окровавленным телом. Потом еще одни, и еще… Площадь заволокло дымом. Трудно было поверить, что час назад здесь шла обычная городская жизнь... Над самым ухом грохнуло орудие танка… Автоматные очереди сыпались как горох.

Помню, как закричал Олег Зернов, испугавшись, что БТР раздавит его «шестерку» -- он ее только что купил. Мы спрятались за деревья, растущие вдоль улицы – это место казалось безопасным. Неожиданно я увидела перед глазами знакомые белые «Жигули» Юриса Подниекса. Они словно выросли из земли на другой стороне улицы. Из них выскочил двое. Мне показалось, ассистент Юриса Саша Демченко и звукооператор Анри Кренбергс. Самого Юриса я не увидела.
Раздался взрыв, все заволокло белым дымом и я потеряла ребят из виду. Потом в фильме «Крестный путь» я увидела, как к операторам бросились солдаты, как замахнулись прикладами. В этой заварухе Саше выбили ключицу, а Юрису разбили камеру.

Но уже через несколько часов Подниекс мчался в Ригу в машине без лобового стекла (лопнуло от взрыва), чтобы спасти отснятый им и Сашей материал. Ведь никто не знал, чем закончится это противостояние в центре Вильнюса.

Под утро пленка была передана на шведское телевидение, и весь мир увидел, как люди руками отталкивали танки.

Александр Демченко, ассистент Юриса:
13 января мы отправились в Литву. В Паневежисе узнали, что захвачен Дом печати в Вильнюсе. Решили ехать к литовскому парламенту, там было тихо. После этого поехали в Союз журналистов, показали наш фильм «Крустцельш» и отправились в гости к героине этой картины Руте. Долго сидели за столом с ней, ее мужем и литовским режиссером Шилинисом. Около 12 ночи вдруг услышали грохот. Мы высунулись в окно и увидели БТРы, танки, БМП.

Быстренько подхватили аппаратуру и понеслись вслед за ними. На узенькой улочке попали под автоматную очередь, палили без перерыва из одного танка. Развернуться было невозможно – машины идут сплошным потоком. Пришлось двигаться вперед. Когда подъехали к телевышке, с трудом нашли место пристроить свои «Жигули». Бросили машину, стали снимать.

Я включил ручной свет, чтобы заснять кадр, как десантник сбивает литовский флаг. И осветил не только его, но и сидящих в его машине снайперов. То есть дал им ориентир, куда стрелять. Шилинис закричал: «Снайперы! Гаси!» Стали продвигаться дальше. Вокруг газовые пакеты бросают, взрывпакеты. Тогда казалось, что все продолжается очень долго, хотя на самом деле прошло полчаса.

У телевидения стали подходить БМП. Ситуация накалялась и становилась опасной. На пленке сохранились слова Юриса: «Спокойно, все хорошо». Работали мы двумя камерами. Я стал пробираться в глубь толпы. Снял женщину, которая по-литовски все время повторяла: «Богом прошу, не надо, не надо». Но эти ребята литовского языка не знали, их скорее сего, бесила женщина, один боец подскочил с автоматом, стал тыкать стволом ей в живот, мне, стоящим рядом. Ощущение не очень хорошее: не знаешь, нажмет курок или нет.

В это время вышли десантники «Альфы» на ступеньки телевидения, дважды прокричали «назад» и стали стрелять.


Юрис стоял посередине с кинокамерой, а я – сбоку. Толпа в панике рванула в сторону. Юрис попал в этот людской водоворот, и я только слышал, как он мне кричит: «Саша, снимай, снимай!» И я снимал. Признаюсь, до сих пор ищу литовца, ему, наверное, сейчас лет 50, он был с бородой, держал руки в карманах и все время повторял: «Неужели вам не стыдно? Что вы делаете?» Он мне все время мешал снимать, я его постоянно левой рукой отталкивал.
В это время бойцы увидели камеру. Когда десантник побежал на меня, то перед ним оказался этот парень с бородой. У меня есть это в кадре, когда его бьют автоматом по голове со страшным звуком. Я понял, что и мой черед наступил. Развернулся спиной, спрятал камеру на животе, чтобы не разбили, и получил по спине сильнейший удар. Было ощущение, что ударили в солнечное сплетение, выплевывались легкие. Я понял, что надо уходить. Подсознательно понимал, что снял что-то такое, что может быть очень серьезным…


В это время Юрис снимал молоденьких девочек, которых избили прикладами омоновцы. Я подошел к «Жигулям» и увидел, что выдавлено заднее стекло, открыт багажник и вся задняя часть машины прижата к земле. У людей спрашиваю: в чем дело? Они говорят – танк наехал. Машина с места не двигается. Подбегает Шилинис. Я его прошу, чтобы как-то отогнал машину, ведь там все документы, да еще несколько канистр с бензином. Если пуля попадет – мало не покажется. Тут «Альфа» стала выходить. Я их поснимал и мы поехали к парламенту. К тому времени машину слега выпрямили и она могла двигаться. Зато не двигалась моя правая рука, вести приходилось левой.

Наутро снимал морг с погибшими во время событий людьми, снимал здание телевидения, о котором говорили, что по нему не стреляли, а оно на самом деле было все изрешечено пулями. Юрис вернулся в Ригу, а я остался в Вильнюсе. Рука еле-еле двигалась, боль сумасшедшая. Но ждали развития событий. Пришел в Союз журналистов, там все показывали свои кассеты, я предложил посмотреть нашу о захвате телевидения. И возникла среди коллег ошеломленная тишина. А я сам впервые испугался, когда на экране увидел, что я снял. Помню, даже руки вспотели..

Ландсбергис с пистолетом

В ту ночь наша журналистская четверка от телецентра тоже поехала в парламент, думали, что танки двинут туда. Там уже собралась огромная толпа – для обороны. Пройти внутрь хлопот не составляло – достаточно было наших журналистских удостоверений. Было уже далеко за полночь, но парламент гудел, как муравейник. По суете в холле было понятно, что депутаты готовятся к осаде. Вдоль окон стояли мешки с песком и цветы в горшках. В одном из углов всем раздавали противогазы. Дали и нам. Вильнюсский противогаз потом долго хранился у меня дома, пока не рассыпалась резиновая трубка.

Неожиданно в холле появилась Казимира Прунскине, тогдашний премьер-министр Литвы. Ее облепили журналисты. В самом зале заседаний кто-то из депутатов спал, кто-то нервно ходил вдоль рядов. Помню, Ландсбергис, глава Литовского парламента, выступал с трибуны, а из голенища высокого ботинка у него торчал пистолет. Когда уже стало светать, мы поняли, что атаки не будет и поехали в гостиницу. А там уселись по углам небольшого номера и стали строчить каждый в свою газету, Алла Петропавловская – в «Советскую молодежь», я – в московскую «Литературную газету», собкором которой тогда была.

Вечером 14-го января на зерновских «Жигулях» мы въезжали в Ригу. Ехали по Островному мосту, который весь был перегорожен грузовиками и бетонными балками. Так мы впервые увидели баррикады. Да, они казались наивными и беспомощными. Но после всего увиденного в Вильнюсе, у нас не было сомнений, что через день-два настанет черед Риги, что кровь должна пролиться и здесь. И мы не ошиблись.

История под окном

О стрельбе в центре Риги мне известил звонок в дверь. Запыхавшийся Витя Гороховский, мой коллега по «Независимой Балтийской газете» в длинном белом пуховике нараспашку стоял в дверях и не переводя дыхание, захлебываясь, рассказывал, как в него только что стреляли около Штаба военного округа (ныне министерство обороны Латвии на углу Валдемара-Элизабетес). И вообще в парке у Академии Художеств перестрелка, омоновцы ездят в уазиках и палят с задних открытых дверей.

Мы решили пойти оценить обстановку своими глазами. На углу Райниса и Валдемара поперек дороги стояла большая армейская машина. Там впереди явно что-то происходило, бегали люди и раздавалась стрельба. В те дни ждали, что военные могут начать штурм Верховного Совета, поэтому думали, что стреляют там. Но военный с мегафоном никого туда не пускал. Мы обошли квартал со стороны Академии художеств. Здесь напротив гостиницы «Ридзене» вдоль дороги собралась небольшая толпа, которая бурно обсуждала происходящее. Я стала опрашивать свидетелей. Кто-то видел стреляющих омоновцев, кто-то рассказывал, как у «Ридзене» недавно взорвалась машина... Там действительно дымились останки «Волги».

Я отметила про себя, что в толпе не было двух лагерей, и русские и латыши единодушно осуждали стрелявших, еще не зная, кто они.

Вдруг неожиданно почти над нашей головой раздался грубый мат и с криком: «Ложись, гады, всех перестреляем!» – прямо по Эспланаде на нас с бешеной скоростью мчалась машина с омоновцами.

Толпа бросилась врассыпную, было видно, как пули высекают искры из асфальта. Не помню, сколько мы там простояли, у кого-то оказался с собой приемник: по нему сообщили, что есть жертвы. Трагические подробности той ночи я узнала позже, сидя перед телевизором. Диктор сообщил, что во время перестрелки на Бастионной горке погибли 5 человек, среди них оператор группы Подниекса Андрис Слапиньш, а другой оператор группы Гвидо Звайгзне смертельно ранен.

Баррикадные дни января 1991 года. Фото из архива JPS.
У меня до сих пор сохранились магнитофонные записи тех тревожных часов. На них голоса людей из толпы, стрельба, сводки теленовостей, когда одна за другой стали называться имена погибших. Где-то в час ночи, когда домашние уснули, я села писать репортаж в «Литературку». Кажется, к этому времени все в городе успокоилось.
Тогда мы еще не знали, что в эти часы мнимого затишья шли интенсивные переговоры между руководством латвийского МВД, омоновцами и Москвой. Что в мокрой снежной каше у Бастионной горки лежали прилетевшие спецрейсом из Москвы спецназовцы, а в Кабинет министров с находящимся на рабочем месте Иваром Годманисом внесены ящики с людьми, готовыми штурмовать Дом правительства. Мы не знали и того, что находящийся в здании МВД замминистра Индриксонс висит на телефоне с Москвой и ждет хоть каких-то разъяснений от земляка Бориса Пуго. А Буш-старший, уже видевший снятые Подниексом и Демченко кадры литовской ночи и извещенный о начале операции в Риге, требует разъяснений от Горбачева.

Мы еще не знали, что в эту ночь решалась судьба Балтии.

«Снимай меня…»

В тот воскресный вечер Подниекс находился на своей студии. Она размещалась в центре старой Риги, в так называемом Кошкином доме на улице Мейстару,10. Со дня на день в Риге ждали повторения вильнюсских событий. Группа не расходилась всю баррикадную неделю, многие здесь же ночевали, поэтому и в тот вечер все были в сборе. В 9 часов вечера позвонил кто-то из иностранных журналистов, сидевших в баре на 26 этаже гостиницы «Латвия». Там первыми увидели трассирующие пули, разрезавшие вечернее небо, и поняли, что что-то готовится. Юрис вышел на улицу посмотреть, что происходит. Перед этим у группы была договоренность: если начнутся боевые действия, самая большая камера Betacam останется за ним. Но тут все получилось не по сценарию. Пока Юрис выходил, все разбежались. В суматохе Андрис взял большую камеру. Гвидо схватил 16-миллиметровую. Юрису осталась только маленькая. Он взял ее и выбежал вслед за всеми.

Сын Давис, который уже попробовал себя в операторском деле, запросился с отцом, но тот цыкнул на него: оставайся на студии. Выбегая, Юрис услышал выстрелы совсем близко и понял, что перестрелка происходит в районе Бастионной горки. Он решил, что события будут разворачиваться у МВД, а парк их прикроет. Вышло наоборот. Основные события происходили именно в парке.

Подниекс догнал Слапиньша уже у Бастионной горки. Когда он только вбежал на мостик, то понял, что попал под перекрестный огонь. В десятке метров от него этот же огонь сразил милиционера, Юрис видел, как тот рухнул, это был Сергей Кононенко. На его глазах подстрелили десятиклассника Эди Риекстиньша, и тот раненый, тащился в сторону мостика. В это время Юрис увидел Андриса, спрятавшегося за деревом со стороны Бастионной горки.

Он стоял, прислонившись плечом к стволу, и снимал происходящее у МВД. Это было старое дерево в полтора метра толщиной, у камеры светился красный огонек индикатора, но виден он был только сзади. Юрис подбежал к нему, хотел что-то сказать, и в это время раздался выстрел. Это была снайперская пуля, которая попала Андрису прямо в сердце. Похоже, метились с близкого расстояния. Андрис стал падать, успев осознать, что с ним произошло.

Последнюю минуту его жизни сохранила камера Подниекса: вместе с отчаянным криком Юриса: «Maitas!...Pagaidi, Andri!» слышен хрип самого Андриса: «Снимай меня…»

Кадры сохранили «скорую», увозящую Андриса в Домский собор, где на случай чрезвычайных событий был развернут полевой госпиталь, и Юриса, бегущего рядом с носилками…


Андрис Слапиньш и Юрис Подниекс в январские дни 1991 года. Фото из архива JPS.
Потом будут другие носилки, на которых уже в другую «скорую» будут укладывать Гвидо Звайгзне, что-то бормочащего и еще не осознающего степень ранения. Его включенная камера сохранит весь его пробег по парку, пока он не залег у канала и не собрался снимать происходящее на той стороне. Пуля со смещенным центром тяжести прошла через все тело, порвала печень и селезенку. Гвидо отвезли в Первую городскую больницу. В ту же ночь сделали операцию, пытаясь извлечь эту иезуитскую пулю. Врачи предупредили сразу: ранение несовместимо с жизнью. Можно надеяться только на чудо. Остаток ночи Юрис провел в больничном коридоре.

Ближе к утру знакомый журналист встретил его идущим по улице. Он шел, словно слепой, бледный, постаревший, и все повторял: «Это стреляли в меня…»


Когда рассвело, Подниекс снова пришел на тот злополучный мостик, перед глазами стояли страшные события прошедшей ночи. Он еще и еще раз прокручивал рефреном весь свой пробег и проклинал себя за то, что не сказал ребятам: «Стойте!» Выбеги они у памятника Свободы, все остались бы живы, говорил он себе. Зачем, ну зачем они побежали этой дорогой? Слезы текли по лицу, и он их не сдерживал. Не отпускала мысль: откуда же стреляли в операторов? И кто? Юрис прислонился к перилам мостика, огляделся: вот тут его и накрыл огонь. Все перила были изрешечены пулями, а одна так и застряла в перекладине, прямо на том месте, где он повернул назад. «Могла быть моей…», -- содрогнулся он. И в который раз за последнее время подумал о Боге.

Неожиданно пришла мысль взять камеру и прямо сейчас, не откладывая, рвануть на базу ОМОН, посмотреть в глаза тем, кто вчера в него, в них стрелял. Даже если будут врать, выкручиваться, он прочтет правду в их глазах… Сначала мысль показалась безумной, но с каждой минутой овладевала им все сильней. Да, он должен действовать, схватить камерой эмоцию разгоряченных боем парней, влезть к ним в душу, если она у них еще осталась… Только так! И он поехал в Вецмилгравис. Не пустить Подниекса омоновцы не могли. Они проговорили несколько часов.

Три недели врачи боролись за жизнь Гвидо. Юрис делал для друга все возможное и невозможное. Доставал лекарства через американцев. Обеспечивал лучших врачей. И до последнего надеялся на чудо. Поэтому устроил для спасения Гвидо вселатвийский молебен. Объявил по радио и телевидению, что просит всех помолиться за раненого в определенный час. Когда-то этот рецепт от филиппинского доктора Гутиереса помог его безнадежно больному отцу… На сей раз чудо не случилось. Гвидо Звайгзне прожил после ранения три недели. 5 февраля он скончался.

Милиционера Сергея Кононенко, школьника Эдди Рекстиньша и Андриса Слапиньша похоронили на Лесном кладбище рядом. Гвидо Звайгзне, похороненный позже, покоится отдельно. Милиционера Владимира Гомоновича увезли на родину в Белоруссию.

Августовский путч в Риге

В тот год империя еще один раз попыталась взять реванш. В августе 1991 года у рижского ОМОНа снова появилась работа.
19 августа 1991 года около семи утра мне позвонил знакомый Григорий Биксон и сказал: «Включи телевизор, там показывают «Лебединое озеро», Москва объявила чрезвычайное положение». Я включила: балерины делали свое дело под прекрасную музыку Чайковского. Потом появился диктор, который деревянным голосом сообщил, что в стране введено чрезвычайное положение, президент СССР Михаил Горбачев не способен выполнять свои функции «по состоянию здоровья», и вся власть переходит в руки государственного комитета по чрезвычайному положению (ГКЧП). Было сказано, что в Москву введены войска, а в СМИ вводится жесткая цензура.

Помню, как стало не по себе. В голову полезли всякие мысли: что будет? война? аресты? Трудно было что-то предвидеть. Я тут же позвонила Юрису, знала, что он собирался лететь в Англию, на фестиваль искусств в Эдинбург. Услышав о путче, Юрис тут же поменял планы, вместо него в Англию полетела Антра Цилинска.

Сам он взял камеру и поехал в город снимать. На Островном мосту у телецентра случайно стал свидетелем того, как десантники готовились к штурму. Неожиданно рядом с ним остановилась десантная машина, и четверо солдат бросились к нему. Он побежал к своей машине, но услышав щелчок патрона, входящего в патронник, остановился. Говорит, обстановка была такая, что ребята вполне могли выстрелить. Бежать было поздно – мост перекрыт. Они затащили его в свою машину и повезли прямо к месту событий. Думал, что отберут кассету, а отобрали камеру. Так он стал очевидцем штурма латвийского телецентра.

В машине было слышно, как садятся вертолеты, и солдаты говорили: «Ну, все, это третий полк ГБ садится». Молодой лейтенант повернулся к нему, выругался, говорит, чего-то ты, рано начал, парень. То-то еще будет!» А другой добавил: «Черт его знает, что с тобой будет завтра, наверное, пришьем...» Нападение на телецентр длилось минут двадцать пять. Солдатики скучали и от нечего делать разглядывали пленника. Курносый, конопатый все силился вспомнить, откуда ему знакомо его лицо. Юрис помог: «Я снял «Легко ли быть молодым?» После этого в фургоне к нему стали обращаться на «вы».

«Когда все закончилось, -- вспоминал Юрис, -- солдаты сдали меня омоновцам. И тогда я получил весь «комплекс № 2».

Когда-то их взводный Кузьмин показывал мне приемы разной степени тяжести: как надо бить, куда. Теперь я ощутил их на себе.

Один мне так и кричал: убью! Я ему, правда, ответил, что меня уже убивали недавно, в январе. За это получил еще порцию ударов. Говорю им: я оператор, делаю свою работу, но они ничего не слышали в азарте. Такое было упоение...Когда один из избивавших спросил: «Ну что ты, сука, все снимаешь?», на что я ответил: «Твоя профессия бить, а моя снимать...»

После этого омоновцы выбросили Юриса на Островном мосту. Пригрозили: «Больше не попадайся, сука!» Камеру не вернули, оставили себе. Подниекс больше переживал не из-за побоев, а из-за этой камеры, без которой он не мог работать. Ушибы болели, но он не жаловался, наоборот, пытался разобраться в том, чего сейчас можно ждать от ОМОНа.


Юрис в дни августовского путча. Фото Вильгельма Михайловского.

Азартная игра с неизвестными последствиями

После провала путча и самоубийства министра МВД СССР Бориса Пуго новым руководством министерства было принято решение о выведении ОМОНа из Латвии. Считавшиеся оплотом советской власти в Латвии «омоновцы» понимали, что для них наступает опасное время. Ходили слухи, что отряд могут расформировать, а то и ликвидировать как ненужных свидетелей. Причем они теперь мешали как одной, так и другой стороне. У «беретов» были серьезные основания беспокоиться за свою безопасность.

Как-то осенним вечером в Кошкин дом заглянул неожиданный гость, спросил Юриса. Это был один из командиров ОМОНа Александр Кузьмин. Наверное, как-то по-мужски он доверял Юрису, раз в тот момент не нашел никого другого, с кем можно было поделиться. Кузьмин попросил записать его рассказ на пленку. Он не без оснований боялся, что на него и его парней теперь повесят все «заслуги» ОМОНа, а то и советской власти. Как повесили на Рубикса вину за весь Советский Союз. Наверное, разговором с Юрисом он хотел подстраховаться на случай неожиданных поворотов своей судьбы. Во всяком случае, он явно чего-то боялся. Они проговорили всю ночь. Ту пленку никто кроме Юриса не видел.

Рижский ОМОН вскоре после августовских событий был переведен в Тюмень, все командиры отправились туда же. Латвийская прокуратура возбудила уголовные дела против 160 из них. Спустя годы на скамью подсудимых сядут трое. Наказание получит один.

Странно, но Подниекс никогда не собирался снимать политическое кино. Его фантазии не вмещались в автоматически снятую реальность, обязанности хроникера его сковывали. Не удивительно, что он мечтал вырваться из этих оков, хотел снять свои сны. Реальность давала ему импульс, толчок. Она поражала воображение, заманивала неожиданными сюжетами. Но она и связывала, ограничивала, уводила от искусства. Это была азартная игра, фантастически интересная, в которую он как профессионал не мог не включиться.

Да, он не собирался снимать политическое кино. Но именно он, Юрис Подниекс, единственный из документалистов бывшего Союза, снял почти все кровавые конфликты, сопровождавшие развал империи.


Он бежал от хроники в искусство. Но именно он делал съемки, которые помогали прокуратуре в расследовании дел, за которыми охотились спецслужбы. Так было в «Легко ли быть молодым?» Так произошло и после январских событий 1991 года. В его объектив почему-то всегда попадало главное. Может быть, за это и поплатились его операторы, он сам?
10-12-2012
Поделиться:
Комментарии
Прежде чем оставить комментарий прочтите правила поведения на нашем сайте. Спасибо.
Комментировать
Дружинник 14.01.2016
Читаешь автора, и мурашки по коже. Если поверить рассказанному, то все пространство вокруг телевышки и Комитета радио и телевидения должно было бы просто сплошь усеяно трупами "защитников свободы", расстрелянными омоновцами, альфовцами, десантниками. Кстати, вильнюсские омоновцы в это время находились на своей базе, альфовцы вообще не участвовали в столкновениях с толпой. И вот после взвешенного анализа оказалось, что погибли люди от выстрелов из довоенных мосинских винтовок, причем выстрели делались сверху вниз. т.е. с крыш близлежащих зданий. Криминалист профессор Кучеров доказал, что в морге на Антоколе лежал труп человека, в тело которого стреляли уже после его смерти. Один из "защитников" погиб от взрывного устройства, которое находилось под его одеждой и взорвалось по его собственной неосторожности. Ну а Ландсбергис с пистолетом -- это вообще из области фантастики, Тоже мне Альенде. Для него был приготовлен самолет, чтобы в случае чего бежать, бросив всех этих зомбированных "защитников". А здание сейма готово подготовлено к сожжению вместе с ними
gas 03.03.2014
Ох и было время тогда...Время смуты и не понятий, что и зачем это происходит. Спустя годы люди осознают, что всё к чему они стремились, оказалось фантиком от конфетки, где содержимое съели те, кто устроил всё это. И я не поверю тому, кто с пеной у рта будет мне доказывать обратное. Вся прибалтика жила ...как "маленькая заграница". Было всё:" Раф, ВЕФ, КАЛЕВ, Табачная фабрика в Клайпеде"... и т.д. Чего не хватало?
WWW 08.08.2013
ZA CTO SRAZALIS GOSPODA HOROSIJE?ZA TO CTO POL LITVI I LATVIJI SEICIAS NA CIUZBINE?? A KUCKA VOT TAKIH KAK VI BORCOV I IZE SVAMI V SOKOLADE?
Софья 10.01.2013
Спасибо.
Журнал
№11(104) Ноябрь 2018
Читайте в новом номере журнала «Открытый город»
  • Ирина Малыгина: "OLAINFARM будет развиваться так, как задумал отец"
  • Рак скоро перестанет быть болезнью, от которой умирают
  • Криштопанс готов построить с Трампом поле для гольфа
  • Друг Барышникова: "Миша в городе, и я снова нужен"
  • Рижская любовь Тургенева