Ежедневный журнал о Латвии Freecity.lv
Горе народу, если рабство не смогло его унизить, такой народ создан, чтобы быть рабом.
Пётр Чаадаев, русский философ
Latviannews
English version

11."Россия поработила и сохранила нас"

Поделиться:
В чреве смерти
… Осенью 1989-го Подниекс неожиданно появился в Риге, заехал в мое собкоровское бюро. Я отметила, что в его внешности появились несвойственные ему доселе лоск и ухоженность. Да и одет был как-то очень продуманно: темно-синий свитер, голубая рубашка в мелкую клеточку, голубые джинсы.
Я пошутила:
-- Ты что, в Лондоне вместо монтажа по магазинам ходишь?
Он сначала отшутился, а потом говорит:
-- Я вывел формулу. Знаешь, чем запад отличается от нас? У нас ты живешь как можешь, а на западе -- в стиле – от зеленых ресниц до зеленых туфель. А мы эту потребность стиля выражаем через душевные муки…
-- Значит, следующий раз ты накрасишь ресницы? – посмеялась я. Однако поняла, что на душе у него невесело. Душевные муки явно вылезали из стильной одежды. Я стала его расспрашивать, что с фильмом.
-- Сейчас очень сложный момент, -- признался он. -- Я только что закончил монтаж, но про картину еще ни с кем не говорил… У меня не выработалось собственной концепции. Я еще не знаю, какая она. Месяца через три я ее выработаю и смогу говорить, а сейчас рано…
Я спрашиваю:
- А что тебе для этого нужно?
-- Прогнать ее через людей, послушать их реплики, вопросы. С «Легко ли быть» то же самое было. Я ее наговорил. Меня много спрашивали, я обдумывал, отвечал. А сейчас я еще через это не прошел…
В тот осенний приезд он рассказал, что спускался в четвертый блок Чернобыльского реактора, тот самый, который взорвался, спускался накануне его закрытия бетонным саркофагом. Я была в ужасе. О том, что группа ездила в Чернобыль снимать восстановительные работы, я знала, но что они спускались в самое пекло, в зону смерти… В конце 80-х в Латвии уже хоронили первых спасателей, схвативших самую большую дозу, уже была понятна степень опасности. Неужели он не понимал, что рисковал жизнью? Ради чего? Из репортерского любопытства? Мужского гусарства? Юрис бормотал что-то невнятное.
-- Я бы еще поняла, если бы ты был первым репортером, который там побывал, но до тебя там были другие…
-- Я давно хотел туда съездить…
-- Но зачем?
-- Я понимал, на что я иду… Меня все отговаривали, но… Туда не так просто пускали. Мы специально приехали, чтобы туда войти. Это был уже четвертый их приезд в Чернобыль.
-- И все-таки?
-- Я не знаю, это невозможно объяснить.. Я просто понял, если другие там были, чем я хуже? Страх, ты знаешь, почти умер... Я потом пил красное вино. Говорят, это очищает…
А потом рассказал, каких трудностей стоило попасть в этот смертоносный блок. Он буквально высидел свой репортаж у начальника станции Коваленко. Оказывается, Коваленко как-то проговорился, что в одной стенке замурован живьем сотрудник станции, Ходамчук. Они точно не знали, где он, но собирались достать и перезахоронить. И вот эта история Юриса зацепила, он буквально взял Коваленко измором и тот пообещал, что разрешит ему снять спасательные работы. Но потом, когда стали бетон мерить, оказалось, что там толщина стенки 5 метров, труп так завалило, засыпало, что спасатели ничего не могли сделать. Но так как Коваленко им обещал сенсацию, то он и разрешил спуститься в четвертый блок перед тем, как его закрыли.
Потом, когда я смотрела этот кусок в фильме, мороз пробегал по коже… Идет группа в масках по подземелью, вокруг раскуроченная земля, какие-то фантастические конструкции, все в легкой дымке, то ли ты на Марсе, то ли в Поднебесной… Это было почище «Сталкера» Тарковского… Сам Коваленко в интервью посмеивается над опасностью, говорит: «Русского мужика ничем не возьмешь… Его и тысяча вольт не сломает». Вот такое было отношение. Я все время думала: стоила ли эта съемка той смертельной опасности, которой он подвергал себя и группу? Да, редкие кадры. Да, такое видели немногие… Но ведь не за гонорарами он туда шел…
Через несколько месяцев в Лондон к Юрису улетал Оярс Рубенис, автор самой популярной телевизионной программы на латвийском телевидении Labvakar. Я решила послать с ним черную икру – говорили, что она очищает кровь от радиации. Бросилась искать ее по Риге. В ресторане "Pūt, vējiņi!" работала знакомая официантка, она пообещала достать, но в решающий момент призналась: черную не завезли, есть только красная. Пришлось брать ее. Вывозить икру на запад было запрещено, я боялась подставить Рубениса, поэтому пыталась банки законспирировать, закрутила их в кучу бумаг, засунула в пакет… Юрис потом рассказывал, как удивился, разматывая этот кулек с бумагами, и думал, что над ним пошутили.
Через год у 35-летнего звукооператора Анри Кренберга начнут один за другим выпадать зубы, а 40-летний морпех Саша Демченко будет жаловаться на слабость и плохую кровь. Сам Юрис никогда ни на что не жаловался. Но врачи, участвующие во вскрытии, одной из причин смерти 41-летнего Подниекса назовут больное сердце. Когда после смерти Юриса его английские друзья снимут о нем фильм «Почему ангелы летают», основным его качеством они назовут отвагу.
Ричард Кризи, продюсер фильма «Мы»:
«Могу сказать, что Юрис, несомненно, был одним из самых отважных людей, которых я знал. Я работал со многими режиссерами, которые проявили фантастическую смелость, снимая в опасных местах, интервьюируя людей и отправляясь туда, где воюют. Но мало кто из них признал бы, что проявлял отвагу. И если бы Юрис услышал из моих уст: «Ты герой!», он сказал бы: «О Боже, что за глупости!» 

Знаки истории

Зимой 1989 года Юрис приехал в Ригу опустошенным и разобранным. Бросались в глаза перемены, произошедшие в его внешности. Он погрузнел, куда-то исчезла его вечная насмешливость, он стал задумчивым, порой даже мрачным. Вот-вот должна была состояться премьера "Мы" в Рижском Доме кино. Я уже посмотрела фильм на кассетах и мне не терпелось обсудить с ним увиденное. «Я трясусь перед премьерой, -- признался он тогда, -- давно не был дома, боюсь, что меня списали, сейчас надо оправдаться… Будет ли это достаточно – не знаю…» Мы пили привезенный им из Англии джин с тоником, -- неизвестная тогда для нас экзотика, -- и говорили о фильме. Диктофон сохранил эту запись.
-- Как получилось, что фильм о развале СССР первым понадобился англичанам, а не нам?
-- Трудно сказать, кому он понадобился первым. Наверное, мне самому. Он для меня начался очень вовремя, пока я не взлетел… Я только пошел на этой волне… И как только жизнь меня вознесла – раз, и в говно… Только поверил после «Легко ли быть молодым?», что вот я теперь тот, кто умеет делать кино, -- и через полмесяца понял, что ничего не умею… Ощущение было жуткое. После этого полета, когда американцы приезжают на интервью, японцы снимают обо мне фильм… и вдруг в Переславле-Залесском я ни на что не могу поднять камеру…
-- Как же ты вырвался из этого круга?
-- Слава Богу, сама жизнь спасла… Мы вдруг оказались в гуще таких событий… Мы все два года, пока снимали, не знали ничего наперед, руководствовались только эмоцией, я в жутком положении держал группу – сказалось мое самодурство. Главное было – успеть, попасть, найти дырку в военной цепи, прорваться через генерала… Я в Карабахе себя чувствовал первый раз, как в Ливане. Я выпрыгивал из машины, снимал кадр, через три минуты мы меняли машину, потому что нас засекли. Нас задерживала милиция, КГБ…
Мы все кипели… Но когда кипишь, то можно передать на экране кипение, а осмысление получить очень сложно. Главным было вырваться из плена событий. И в этом смысле Англия спасла меня. Нас сковывают наши стереотипы – мы каждый сидим на своем яичке. Англия мне дала то, что я оказался ничейным. И смог посмотреть на все с небольшого пьедестала -- это та самая дистанция, которая нужна для осмысления.
Мой расчет был на то, чтобы люди посмотрели друг на друга. Ведь пока мы не поймем, что мы все живем рядом, мы ничего не оценим в себе. Если ты хочешь увидеть, что будет, если Прибалтика пойдет резко влево, -- это Тбилиси. Если мы углубимся во внутренний конфликт – это Азербайджан-Армения. Я конечно, не снимал картину с такой идеей, это пришло за монтажным столом, но меня всегда бесила узость, в том числе моя собственная. Как часто где-нибудь в поезде я не мог объяснить свое сознание латыша и почему я чувствую себя оплеванным, живя здесь.
Очень сложно было перевести картину на английский язык. Я все старался делать на своих языках – узбеки у меня говорили на узбекском, армяне – на армянском, латыши – на латышском, а русские на русском. Я хотел показать им, что мы не Russia, мы -- что-то большее. Английский язык в связи с тем, что это имперский язык и у них у самих хвост в дерьме, и масса проблем с Шотландией, Уэльсом, Ольстером, всегда были колонии, -- имеет свои особенности. Например, в английском языке нет такого словосочетания «национальное самосознание». У них национальное существует только как «националистическое», то есть с негативным оттенком, и даже понятие «нация» -- с душком. И когда в языке нет понятия «душевные муки», так по-английски просто нельзя сказать, то многое становится невозможным… И это был чуть ли не самый мучительный момент.

"Россия расширила меня"

-- У тебя в фильме столько крови, страданий… Кажется, нет выхода… Или есть?
-- Я не верю, что то общество, которое мы сейчас имеем, с его нравственным зарядом, может привести к чему-то хорошему. Даже при самых революционных политических и экономических преобразованиях. Мы должны построить в себе новую мораль. Я называю это внутренней церковью. Речь не о религии – о святости. Для кого-то это десять заповедей, для кого-то другое... Но когда есть в человеке этический критерий, тогда все равно, время перемен или какое-то другое, он застрахован.
-- Нашел ли ты в ком-то из своих героев эту внутреннюю церковь?
-- Не так просто ответить. Может быть, в одном человеке – священнике Борисе Старке.
Видишь? (показывает крестик от него – Т.Ф.) Он молится за нас. Он включил в свой список меня, Калвиса Залцманиса, троих афганцев, Айвара, Игоря. Что-то в этом есть, да? Я не могу утверждать, что у меня появилась церковь внутри меня, но что-то поменялось…
-- Что?
-- Я стал больше думать о смерти. Как-то я выровнялся…
-- Чего ты сейчас боишься больше всего?
-- Не успеть. Это единственный двигатель. И ничего другого нет. Я не вижу в этом ничего трагичного. Это мощная пружина. Я ощутил ее, когда видел останки людей в Ленинакане. Я даже не знаю, передалось ли это на экране.
А потом мне очень многое дала Россия. Я никогда ее такой не видел. Я ездил когда-то по ней со стрелками, проехал весь их путь через Псков-Орел-до Украины, но я смотрел из машины. Ну да, с кем-то говорил, выходил, но это было ощущение туриста. А здесь мы жили в деревне, где остались четыре человека… Это совсем другая Россия. Она как-то расширила меня…
Я понял, что когда люди перестают страдать или страдают только от своих комплексов, этого недостаточно… И потому мы счастливы... Да, у нас чего-то нет, но у нас есть надежда. Я уверен, что в России заложена надежда. Я в понятие России вкладываю противоречивость развития, я ее рассматриваю как залог XXI века – для мира, не только для себя. Запад чувствует, что в России находится мозг, идеи, которые у них кончаются. Они научились владеть информацией, манипулировать бизнесом, но они разучились страдать, -- не все, естественно, я не хочу одной метлой всех мести… Но.. Мы сегодня живем страшной, но эмоционально богатой жизнью. Если и есть идея на XXI век, она придет отсюда, из Кулдиги, из Урюпинска…
Россия поработила и в чем-то сохранила нас. Закричит вся Прибалтика от моих слов, но что-то мы в себе очень большое сохранили, продавая себя, унижая себя… Мы сохранили возможность страдать. Мы не разучились вслушиваться в себя. Я это чувствую. Меня никто не убедит, что Швейцария более счастлива. Там у меня было много ассоциаций с Латвией. Такая благополучная тупость, благополучная меркантильность. Рыбников мне когда-то сказал: «Для России благополучие никогда не будет конечной целью». Я не знаю, может быть потому, что мы долго жили с Россией, я надеюсь, что и для нас тоже.
 

Съемочная группа Подниекса в Тбилиси. Фото из архива JPS.
-- Андрей Кончаловский сказал, что заграница научила его смирению. А тебя?
-- А меня наоборот. Я понял, что хорошо, что я жил в Латвии, что здесь научился делать кино. Техническое чудо перестает тебя удивлять через три дня. Да, там легче работать, но там меньше творческих людей.
-- Бывают моменты, когда ты чувствуешь себя счастливым?
-- Наверное, да, оттого что хоть иногда казался нужным. Когда это не просто аплодисменты публики. А когда бабушка подсаживается в поезде, она смотрела фильм «Легко ли быть молодым?» и начинает говорить про своего внука. Я не могу сказать, что управляю мозгами, но я все-таки в них вкрапливаюсь…
Зорий Балаян мне как-то сказал: «Вот ты закончишь картину «Мы», а потом сделаешь про то, что все это порочно, начиная с Ленина».

Фильм на уровне секретности

Фильм «Мы», вернее, его первую серию, увидели более чем в 50 странах мира. И практически не увидели жители бывшего СССР. Алексей Рыбников считает, что это настолько острый фильм о перестройке, что он оказался на уровне секретности. Юрис ездил по всем болевым точкам, где происходили национальные конфликты и снимал порой очень страшные кадры. А не все заинтересованы вспоминать, как это было на самом деле.
В Англии он вышел под названием Hello, Do You Hear Us?, в Америке Sovetic. Английский телеканал Central TV показал первую серию очень широко. Это была квинтэссенция, смонтированная из всего материала. И вот эта первая серия была представлена в Каннах, в Японии, в Венеции. Она получила 26 призов на разных кинофестивалях. В России фильм был целиком показан лишь после смерти Юриса, к одному из его юбилеев, на протяжении пяти вечеров на российском телевидении. Американцы о нем написали: «Может быть, преждевременно сравнивать Подниекса с великим русским режиссером Сергеем Эйзенштейном, но если бы Эйзенштейн был жив – держу пари, он бы одобрил этот фильм».
Анри Кренбергc, Юрис Подниекс и Антра Цилинска с призами очередного фестиваля в Англии. Фото из архива JPS.
После «Мы» Подниекс пошел нарасхват: ему предлагали сотрудничество американцы, японцы, снова англичане. Перед ним открывалось море соблазнов, устоять перед которыми было почти невозможно. Юрис устоял. Он вернулся в Ригу и создал собственную студию, вложив в нее все заработанные на Западе деньги.

28-10-2012
Поделиться:
Комментарии
Прежде чем оставить комментарий прочтите правила поведения на нашем сайте. Спасибо.
Комментировать
Насреддин 20.02.2013
Спасибо большое,Татьяна,за весь цикл о Юрисе!
Софья 27.11.2012
ой, извините, пожалуйста, название фильма "Легко ли быть молодым?" (видимо, в сознании одно и то же: хорошо ли быть молодым как и легко ли быть молодым?)
Софья 27.11.2012
Читала с увлечением и огромным интересом! Имя Подниекса было хорошо известно в СССР, особенно после фильма "Хорошо ли быть молодым..." Спасибо автору. Прекрасно, что сохранились записи разговора. Так хочется заглянуть в то прошлое, из которого уехали, годы ушли, но что было тогда? Как замечательно Юрис Подниекс сказал о "внутренней церкви" с надеждой, что она сохранится у россиян тоже. Как чутко и тепло определил свое отношение к людям, к России (на мой взгляд). Спасибо, Татьяна. Очень хороший сайт. Живой, информационно-литературно-общественно-художественный. Спасибо создателям, авторам, редакторам.
Журнал
№12(105) Декабрь 2018
Читайте в новом номере журнала «Открытый город»
 
  • Андрис Америкс: строим планы вместе с Роттердамом
  • Закулисные игры "Янтарного берега"
  • Почему из русских не получилось хуацяо?
  • Андрис Лиепа мечтает открыть в Риге музей знаменитого отца
  • Аркадий Новиков: Секреты успешного ресторатора